Ему хочется вылезти из скрада, подобрать убитых птиц, но он знает, что этого делать нельзя, пока не кончится охота. Зубов достает фляжку и делает два-три торопливых глотка. Вино обжигает, огнем растекается по телу. Хорошо, будто и мороза нет.
Снова свист крыльев. Вторая стайка косачей подсаживается к чучелам.
— Раз, два, три… семь… больше десятка! — шепчет пересохшими от волнения губами Иван Кузьмич.
Один за другим гремят выстрелы. Синий дымок расплывается над скрадом. С берез падают убитые птицы, подранки трепыхаются в снегу. Зубов возбужден, входит в азарт, шлет выстрел за выстрелом. В снегу уже лежит около десятка тетеревов, а подлетают все новые и новые стаи.
Со стороны Перепелкина выстрелов что-то неслышно. Но занятому охотой Ивану Кузьмичу сейчас не до услужливого товарища. После каждого удачного выстрела он мысленно говорит:
«Подарю, обязательно подарю болотные сапоги и щенка от Дианки».
Если же случится промазать, в голове Зубова мелькает мысль:
«Сапоги-то, пожалуй, и подарю, а что касается щенка…».
Но следующий выстрел опять удачен, в снег падает сразу две птицы.
«…Что касается щенка, то и его отдам. Для такого друга не жалко».
В разгар охоты вблизи скрада слышится скрип снега под чьими-то ногами.
— Иван Кузьмич, как делишки?
Зубов узнает голос счетовода, но притворяется, будто не слышит. Перепелкин подходит ближе и задает новый вопрос:
— Стреляете помаленьку?
Притворяться дальше неудобно. Иван Кузьмич с досадой отвечает:
— Помаленьку стреляю.
— То-то я слышу с вашей стороны все бух да бух. Дай, думаю, справлюсь, как у гостя дела.
— Спасибо за внимание. Только вы, Николай Тимофеевич, стоя у шалаша, мешать мне будете. Сейчас опять прилетят.
— Это не шалаш, а скрад, — обиженно замечает охотник. В шалашах сторожа на огородах живут.
Мимо пролетают косачи. Увидев человека, они пугливо шарахаются в сторону.
— Эх, черти! — сокрушенно вздыхает счетовод. — Улетели.
— Это вы виноваты, — доносится из скрада раздраженный голос Ивана Кузьмича. — Вы их спугнули.
— То есть как это я? — Николай Тимофеевич подходит ближе и, нагибаясь, говорит:
— Сами они улетели, Иван Кузьмич, сами. А знаете, у меня место неважное. Ни один не подлетел.
— Ну и что же? Уговор помните: во время охоты места не менять. Так полагается среди серьезных охотников.
— А если птица не летит? Что я, по-вашему, должен сидеть сложа руки и любоваться вашей стрельбой?
— Выбрали бы новое место. Зачем же другим мешать?
— Я мешаю? Это я-то мешаю?
Зубов молчит. В голове у него проносится мысль: «Ни черта не подарю. Всю охоту портит».
— Стыдно так говорить, Иван Кузьмич, — ласково продолжает Перепелкин. — Знаете что? Давайте вместе охотиться.
— То есть… — запинаясь, отвечает тот, — то есть… в одном шалаше?
— Ну да, — весело подтверждает догадку друга Николай Тимофеевич, — в одном скраде, в вашем. Ух, сколько мы их наколотим! С полсотни!
И он собирается лезть в скрад.
— Подождите, — кричит Зубов, — это же невозможно. Мы будем мешать друг другу. Да куда ты прешься? Шалаш разломаешь…
— Вот нахал!.. — восклицает Николай Тимофеевич и осекается. Мимо пролетает большая стая тетеревов. Заметив движение внизу, птицы круто взмывают вверх. Но Ивану Кузьмичу уже не до них. Бросив ружье, он ползет к выходу.
— Что? Что ты сказал? Повтори-ка, повтори. Это я нахал? Я?
— Да, вы, — негромко говорит Николай Тимофеевич, отступая на всякий случай в сторону.
— Ах, так! — взвизгивает Зубов. — А ты… ты… — он ищет подходящее слово и, не найдя его, заканчивает: — Старое чучело, вот кто ты.
В то же время он думает: «И я-то хотел подарить этому типу щенка от Дианки. Дулю ему». Зубов быстро вылезает из скрада. Выпитое вино дает себя чувствовать. Иван Кузьмич храбр, как никогда.
— Так я нахал?
Подняв кулаки, он угрожающе идет к Перепелкину. Тот заметно бледнеет, потом краснеет и, задыхаясь от обиды, шипит:
— Охотничек! Нечего сказать. Налакался, успел.
Продолжая осыпать друг друга обидными словами, они сходятся ближе. Снова пролетают тетерева, но на птиц никто не обращает внимания.
На другом конце поляны появляется возница Семен. Он посмеивается и, не торопясь, идет разнимать охотников.
«И чего шумят? — думает он. — За самоваром все равно помирятся».
Никанор сидел на крыльце своей избы, покуривая короткую трубку-носогрейку. Щурясь от яркого весеннего солнца, старик смотрел, как роются в куче навоза куры, как неугомонно щебечут на крыше сарая грязные воробьи, и счастливо улыбался. Вот и опять пришла весна. Пятьдесят восьмая весна Никанора. А ведь совсем недавно было такое время, когда старый лесник не надеялся дожить до этой поры…