На улице было очень холодно и темно, только возле костра мерцал круг света и тепла. Толик постарался как можно ближе подвинуться к горячему пламени и крепче прижал к себе ружье, из которого стрелять не умел, но признаться в этом ребятам, а особенно — Степану, не решился. Вокруг стеной стояли деревья, в темноте казавшиеся особенно большими и угрожающими; в прояснившемся небе мерцали миллионы мелких звезд, бледным светом изливался лунный диск. Толик показался себе маленьким и беззащитным; он очень пожалел, что не настоял на дежурстве по двое, не поддержал рассудительного Женю Меерзона, но делать было нечего. Толик посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Обычно в это время ребята еще не спали, пели, веселились, проводили самые лучшие часы похода все вместе в палатке, но сегодня — первый день, отряд сморила усталость, никому неохота веселиться. Назавтра все будет иначе — утешил себя Углов и поудобнее расселся на куче елового лапника. Он смотрел на костер, размышляя об успехах науки и техники, о космических полетах: вот они, эти загадочные звезды, до них рукой подать, а на самом деле лететь надо много-много световых лет… Толику ужасно нравились повести и рассказы об освоении космических пространств, о парсеках, туманностях и командирах экипажей с гордыми фамилиями типа “Седов” или “Громов”. Фамилия и у самого Толика была подходящая: короткая, звучная. Можно себе представить, как по радио передают сообщение об освоении Марса экипажем командира Углова! На земле, к сожалению, совсем не осталось неизведанных уголков природы, разве что где-нибудь в Арктике или Антарктике… Впрочем, в этом глухом и угрюмом ночном лесу тоже возникает иллюзия оторванности от цивилизации, от всего остального мира; можно воображать, что он — одинокий полярный исследователь на заброшенной станции на полюсе; вокруг на сотни километров нет ни одной живой души, только он, одинокий смелый ученый Анатолий Углов. От мыслей об одиночестве Толику стало страшно; он поежился и стал внимательно вглядываться в ночную тьму, которая показалась ему особенно зловещей.
В палатке все улеглись, но не все уснули. Юра Славек думал о Любе Дубининой: вот она лежит в каких-нибудь полутора метрах от него; ему кажется, что он чувствует ее горячее дыхание. Хорошо бы темной ночью, в непроницаемом мраке палатки, подползти к ней, забраться в нагретое нутро спальника, прижаться к упругому телу… У Юры перехватывало дыхание, сердце стучало, словно молот. А рядом с ним не спал в волнении Егор Дятлов, все прикидывая и представляя себе, как следует построить разговор со Степаном, который уже внаглую руководил походом. И ребята хороши! Как легко они стали повиноваться новоявленному командиру, даже не попытались поставить на место зарвавшегося старика. В пылу гнева Егор стал называть Степана стариком, хотя отлично понимал, что Зверев — мужчина во цвете лет. От злости и бессилия Егор никак не мог уснуть, хотя страшно устал: ноги гудели, по телу разливалась истома. Он позабыл даже о своих планах относительно Любы. Выбросил из головы разочарование и обиду, которые испытал, когда девушка нежно шептала что-то на ухо противному красавчику стиляге. Задето было честолюбие Егора, поэтому он не мог больше ни о чем думать. Неподалеку тихонько лежал грузный Вахлаков, решивший, что спать он пока не будет. Что за бессмыслица — засыпать на каких-то два часа, чтобы потом, дрожа от озноба, продирать глаза и идти дежурить! Идиоты, не могли придумать ничего поумнее, чем это двухчасовое дежурство! Но Вахлаков спорить не стал — зачем привлекать к себе лишнее внимание. Вот он сейчас полежит, отдохнет, потом сменит Углова у костра. Все крепко уснут, и, возможно, Олегу удастся всласть пошариться в вещах ребят. Да и просто сидеть с ружьем, с настоящим заряженным ружьем, возле палатки, в которой без задних ног дрыхнут туристы — это тоже заманчиво. Это дает ощущение власти. Вот, к примеру, он может взять и перестрелять всех к чертовой матери. Сколько там в ружье патронов? Даже двух выстрелов в упор хватит, чтобы удовлетворить сосущее странное чувство, которое все чаще стало появляться в душе Вахлакова… Нет, конечно, он ничего такого не сделает, но просто воображать себе подобную перспективу — уже приятно и томительно. Лес, вопреки ожиданиям, не успокоил Вахлакова, а наоборот, словно влил в его сознание еще больше яда и злобы, оживил все плохие тайные мысли. В тишине, во мраке, отделенный от морозной звездной ночи только брезентовым пологом, студент ощущал прилив сил и непонятной злобы, направленной против всех. Он лежал в своем спальнике, как гигантская куколка, из которой вот-вот вылупится чудовищная бабочка; лежал и улыбался своим потаенным мыслям.
