Остальные крепко спали, разморенные едой и теплом. Даже Зверев мгновенно уснул, но сон его был чуток, он всегда был настороже, а чтобы выспаться, ему вполне хватало четырех часов. Он был спокоен за дежурство; в этой части леса ничего плохого замечено не было, лагеря еще далеко, да и побеги заключенных случались теперь куда реже, чем при Сталине. Толик Углов был человеком мнительным, тревожным, крайне ответственным — такой не заснет у костра хотя бы из-за собственного страха. Зверев дал своему организму как следует отдохнуть, предчувствуя, что главные трудности еще впереди. Тогда и дежурство следует изменить, сидеть у костра по двое, иметь два ружья… А сейчас Степан сладко всхрапывал, уютно расположившись в теплом спальном мешке. Тихонько посапывали девушки, всхлипывал во сне Женя Меерзон, громко храпел объевшийся Семихатко, а вторил ему Феликс Коротич, намаявшийся за день.
А бедный Толик все сидел у костра, время от времени подбрасывая заранее приготовленные сучья. Огонь оживал, языки пламени радостно трепетали, тьма отступала. Но стрелки на часах Толика словно приклеились; время почти не шло. Он попробовал считать про себя, но дело пошло еще хуже — минуты томительно двигались одна за другой, а счет все сбивался, усталый мозг отказывался тренироваться в устном счете. Толик встрепенулся: ему послышался далекий скрип снега, словно кто-то бродил в лесной чаще. Подмышки мгновенно стали мокрыми, ладони в варежках тоже покрылись влагой; Толик стал всматриваться в темноту, но, конечно, ничего не увидел. На всякий случай он прижал к себе ружье и нащупал курок. Треск костра мешал ему прислушиваться, но одновременно успокаивал, ободрял. “Вот же палатка, совсем рядом, там полным-полно ребят, которые вскочат мгновенно, стоит мне закричать. Только чего кричать — никого нет, просто какие-то ночные лесные звуки, а я всех переполошу, и меня будут считать трусом! Мне, наверное, просто показалось”, — ободрял себя студент, ближе придвигаясь к костру. Но все сознание его было направлено на ожидание странного звука; и звук вскоре повторился. Теперь он был более отчетливый; да, это скрипит снежный наст под чьими-то ногами. Или — лапами. Тяжелыми лапами, ведь от легких ног белки или зайца наст даже не просядет, не потревожится. Это ходит кто-то большой, грузный! Толик весь превратился в слух, но загадочный звук больше не повторялся. Только ночной ветер загудел вдруг в кронах кедров устрашающе и мрачно. Что-то упало рядом с Толиком, и он в ужасе подскочил, готовясь издать дикий вопль. Присмотрелся, дрожа от ужаса — рядом лежала крупная шишка, наполовину вылущенная белкой. Толик с облегчением вздохнул и улыбнулся, взял шишку и принялся, сняв варежку, выковыривать вкусные орешки. За приятным занятием время побежало незаметно, и Углов совершенно перестал смотреть в ту сторону, откуда слышался скрип и звук шагов. Толик еще раз взглянул на часы и пошел будить Вахлакова:
— Вставай, Олег, твоя очередь! — шептал Толик, стараясь не разбудить остальных товарищей.
Он очень устал и теперь только и мечтал поскорее лечь и уснуть праведным сном выполнившего свой долг человека. Олег Вахлаков открыл глаза и посмотрел непонимающе на Толика, жужжащего фонариком-“жучком” с динамо-машинкой.
— Что, уже пора? — на самом деле Олег и не думал спать, но ему хотелось быть хитрее всех, умнее, поэтому он продолжал притворяться: зевал, потягивался, тряс головой, будто спросонья.
