Возможно, повышение энергетического уровня не было главной целью проведенного ритуала».
М-да?
А что тогда?
Вопрос я озвучила. Совершенно машинально, но Висс обернулся и ответил:
– Собственно, убийство. И лишение Наследия.
– Вот интересно, что за наследие было у Бышевой и Рэлье? – философски вопросила я потолок, касаясь руки сирина. – Я ими займусь. Поговорю. Все равно Глава Конклава не даст мне разрешения на допрос своих гостей.
– Очень разумное решение, – пропел над ухом глубокий голос.
– Господин Ирни, – обернувшись, улыбкой ответила на недружественный оскал высшего, заглянула в книгу, развернутую на странице, демонстрирующей схему только что воспроизведенного действа, – а это действительно единственный ритуал такого рода, во время которого надо петь?
– Да, он действительно был создан одним из Высших Сирин, для повышение уровня силы подданных, – ответил на завуалированный вопрос Глава. – Но разве вы знакомы с другими… хм, процессами, отнимающими суть и силу?
– О, да… Карающие, знаете ли, очень их любят, – хмыкнув, я кивнула замершему рядом рыжему. – Господин Мельников, господин Тернов, – и через стол, – господин Северян. Мое почтение.
Пошла к выходу, спиной ощущая два десятка сосредоточенных взглядов. Сирин, Карающие, оборотень, альвы и эльфы.
Между прочим, где все маги, включая, собственно, Свертхальде? И кто-нибудь догадался его проверить. Вдруг он тоже… мертв?
Я обернулась.
– А господин протектор где? Мне вообще-то хотелось бы с ним пообщаться…
Хм, а все присутствующие неожиданно недоуменно переглянулись. Тревожный шепоток обежал веранду, Карающие в надежде обрести врага слегка воспрянули, но подозрение не успело четко оформится, как подал голос оборотень, скинувший с себя отводящие внимание чары.
– Он этой ночью занят. Отзвонился еще днем. Господин Ирни, – чуть укоризненно напомнил он русалу, – сегодня день традиционного родового поискового ритуала…
Не дослушав пространные объяснения, излагаемые густым, сочным басом, я нырнула в ночь.
Мне показались неинтересны расклады в этом городском пасьянсе, почему-то больше заботили другие карты. Мелочь, отброшенная Высшими за ненадобностью. Тихий голосок предчувствия погнал на улицу.
Душная сухая ночь приняла меня, скрывая от взглядов случайных прохожих. Нет, все же я сто раз предпочитаю сумрачную морось поздней столичной осени этому пеклу. Передернувшись, я неторопливо порысила в сторону дома, потерявшего одну из своих обитательниц.
Не так уж и близко это оказалось.
Между непривычно низких кирпичных и оштукатуренных домов с колоннами и карнизами, по высохшей, хрустящей траве, через мост, под которым тянулись вдаль линии рельсов и пыхтел, обдавая вонючим дымом опоры, старый тепловоз. И вверх, вверх, вверх, вдоль широкого пустого проспекта, мимо длинных многоэтажек и маленьких частных домишек, пустырей и трамвайных путей. Свернув у недостроенной высотки в старые дворы, долго кружила среди совершенно одинаковых корпусов пятиэтажек, выискивая нужную. Неуютные пыльные площадки, заросшие полынью, кустистые вишни и абрикосы, и толстые тополя освещали редкие фонари. Под тусклыми лампочками мельтешили сотни насекомых. Отмахиваясь от комаров, нудно зудящих над ухом, продралась через вишневые заросли, и вывалилась на растрескавшуюся асфальтовую тропку. На выщербленной кирпичной стене красовались нужные цифры. Обогнув угол, вышла к подъездам.
Так-с. Окошки, окошки, окошки, в большинстве своем – темные. Занавешенные тюлем, заросшие какой-то травой. Балкончики. Убогий какой-то домишко, но все ж получше того, где я обосновалась.
Высчитав расположение искомых окон, уж это логическое упражнение мне по силам, присела на скамье в глухой тени под раскидистой акацией. В нужном окне горел свет. Тускло так теплился и дергался при скачках напряжения за плотными занавесями. Иногда на их фоне мелькал смутный силуэт. В квартире не спали, что не удивительно…
Расслабившись, осторожно отпустила сознание, и монохромная ночь медленно начала расцвечиваться запахами. Кто-то сидел на скамейке, распивая пиво, кто-то проходил мимо, размахивая сумкой или плетясь еле-еле, волоча за собой пакеты. На соседнем пустыре пьяненькие голоса, наконец, затихли, и, шаркая и опираясь о стены, двинулись куда-то дальше. Темнеющая зелень источала прохладу, ароматным пологом укрывая асфальт, давая возможность вздохнуть полной грудью.
Бронза радости и серебро грусти, алые нити раздражения и синяя паутина злости изукрасили двор. Прохладная ласка матери, сонное довольство малыша, сопящего в коляске. Настроения и следы рисовали затейливый узор жизни, движущейся несмотря ни на что и вопреки всему.
Хищная настороженность кошек, прячущихся по подвалам, из которых тянет немного затхлым холодком, песий гон, пронесшийся по кустам ввечеру, уводя с собой подростков из семьи… Куниц? Резкий запах сущности малолетних хищников отпечатался в пыли короткими резкими черточками-прыжками.
