Проковыляв так несколько десятков метров, взопрел. Горячий соленый пот заливал глаза. Ноги загудели от напряжения, отказывались идти дальше. Пораскинув мозгами, срубил ольху. Вытесал из нее две полуметровые плахи и прибил их прямо на камус (коробочка с гвоздями, веревочками, проволочками у меня теперь всегда с собой). Получилось неплохо. На этих лыжах я так и проходил до конца охоты.
Довольный и гордый тем, что сумел устранить поломку, завернул на памятную протоку, где я завалил секача, чтобы пополнить запасы мяса. К туше уже стекались собольи тропки: крупные следы самцов и миниатюрные - самочек. Снег, которым я засыпал вепря, с трех сторон разрыт. Вот ведь закавыка -- не знаешь, радоваться или расстраиваться.
Соболя по каким-то неуловимым для меня признакам отличают следы зверька, возвращающегося с богатой кормежки, и тоже начинают ходить на это место, поживиться. Замаскировал на подходах к мясу все четыре капкана, что лежали у меня в котомке. Кабанятиной придется пожертвовать. В крайнем случае воспользуюсь мясом секача, погибшего во время урагана. На Разбитой, по берегу залива, на днях опять бродил тигр. Событие уже привычное, но это интересно тем, что след пролегал по местам, сплошь заросшим густейшим колючим кустарником. Видимо, могучая кошка пыталась расчесать мех. Вечером, после ужина, ремонтировал снаряжение и одежду. Все уже изрядно обтрепано, но надо как-то дотянуть до пятнадцатого февраля - конца сезона. От того, что скоро домой, - и радостно и грустно. Поживешь некоторое время в городе и незаметно начнешь отдаляться от природы. Притерпишься к заасфальтированным, дышащим чадом улицам, каменным домам-клеткам, к мысли, что живешь нормально, как все. Но однажды вдруг по-новому увидишь одинокую старую ель, сохранившую даже в городском парке дикий, угрюмый вид и сердце острой болью пронзит тоска по нехоженой тайге, по звериным тропам и чуткой тишине зимнего леса. Пройдет несколько дней, тоска утихнет, и городская суета опять затянет с головой. Так продолжается до тех пор, пока внезапно возникшее безотчетное чувство не овладеет всеми помыслами и не отпускает, и вот тогда, не в силах подавить себя, идешь на все, чтобы вырваться на волю, в тайгу.
Почти все мои родственники и друзья в один голос твердят: "Как можно одному? Столько опасностей! Случись беда - помочь даже некому". Раньше, не имея достаточного представления о таежной жизни, я наверняка говорил бы то же самое, но теперь с уверенностью могу возразить: в тайге опасностей не больше, чем в городе. Сами звери на обострение отношений, как правило, не идут. Те же происшествия, что случились со мной, справедливей будет отнести на счет моей неопытности.
В тайге все естественно. Жизнь проще, здоровей и, как ни парадоксально, в некотором смысле, даже спокойней.
БЕССОНАЯ НОЧЬ
На высоких парусах разлетелись и скрылись в мареве снежные тучи. Когда я поднялся на Крутой, в небе уже царило слепящее солнце. Над крутыми гребнями таежного моря, рассеченного белой лентой реки, изредка скрипуче гнусавил ворон.
Крутой, наконец, расщедрился и подарил весьма крупного соболя приятного шоколадного цвета. Поднял добычу, чтобы освободить от капкана, а у него и на второй лапе капкан, только без цепочки. Тут я смекнул, что это тот самый самец, что в декабре ушел! Здоров чертяка! Мне, еще, когда ставил капкан, показалось странным: отпечатки лап крупного самца, а прыжки короткие. Судя по его бравому виду, не заметно, чтобы он недоедал. А я-то расстраивался, боялся, что погибнет.
Благодушно напевая сочиненные куплеты, вернулся в лагерь. Не ищите меня средь людей, Ведь у них я случайный гость. Я живу там где воздух чист, А на тропах зверей и полей. Не ищите меня в городах Хоть любитель я кабаков, Мой дом в горах У говорливых вод. Здесь друзья мои - добрые звери И хранитель зверей - дикий лес. И мы вместе уходим на север, Где еще не бывал человек. Год от года уходим все дальше И осталось пройти лишь Таймыр И на плечи уж давит тяжесть От дорог и глубоких стремнин.
Ничто не предвещало того испытания, которое предстояло мне выдержать этой ночью. Я уже готовился ко сну под невеселое завывание все усиливающегося ветра, как его резкий порыв наполнил палатку таким густым и едким дымом, что пришлось откинуть полог. И тут раздался жуткий волчий вой. Душераздирающее "ыууу-ыу" понеслось над распадком, будоража тайгу. По спине побежал колючий озноб, руки сами нащупали и вынули из щели между спальником и брезентовой стенкой палатки ружье и привычно вогнали патрон с картечью. Остальные патроны и нож легли рядом.
Вой доносился от подножья сопки, вплотную подступившей к ключу. Чтобы отпугнуть зверей --волки зимой поодиночке, как правило, не ходят -- высунул из палатки ствол ружья и полоснул ночь резким, как удар бича, выстрелом. Вой прекратился, но ненадолго, а вскоре раздался, как мне показалось, еще ближе.
