«Вот как встанешь на ноги, пацанчик, я тебе их и подгоню! Будешь на клюшках шкандыбать, а как навостришься — вернешь!»
Переместился в зал, привычно перебирая руками по держателям на колесах, осмотрелся — никого. Тишина, все будто вымерло. Тихо журчит холодильник, где-то жужжит муха…
— Ау! Бабка Надя! Эгей!
Тишина. Спит?
Проехал в спальню, усмехнулся — ага, спит. Хотел оставить на месте, не трогать, но очень уж хотелось есть. Обновленные, ожившие ноги требовали питания, мускулы наращивать!
Тронул лекарку за руку — рука была холодной, как у… мертвой?! Подкатился к голове, протянул руку, пощупал пульс… нет! Нет!
— Бабка Надя! Надя! — закричал он, навалился на нее, схватил за плечи, тряхнул обеими руками. — Надя! Как же так?! Надя!
— Убил! — женский голос за спиной оглушил, рванулся в уши. — Убил! Мама! Мама!
Обернулся, попытался что-то сказать, но не успел — удар по голове, и темнота. Не успел заметить — кто ударил. Просто — бац! И все. Готов.
Очнулся лежа на полу, лицом вниз. Было очень плохо — руки болели, голова трещала, тошнило. Голоса — мужские, возбужденные, грубые. Женские голоса — кто-то вдалеке причитает, воет, как по мертвому. По мертвому? Вспомнил! Бабка Надя!
О боги… за что?! Единственный человек в этом мире, который мог помочь, единственный, кому мог довериться до конца, и вот!
— Очнулся. Матвей, ты чем его приложил?
— Чем-чем… поленом!
— Инвалида? Ну на хрена?
— Интересное дело! Он убил мою мать, а я что, церемониться с ним?! Да я его, суку, сейчас задушу, и пусть судят!
Удар в бок, боль, внутренности хлюпнули, протестуя против.
— Прекратить! Вон отсюда! Это дело полиции, никакого самосуда! Еще не известно, отчего бабка Надя умерла! Откуда ты знаешь, что это он сделал?!
— Да чего тут знать?! Маша видела, как он ее душил! И я видел — он держал ее за горло! И она мертвая! Ты чего, за убийцу, да?! Тварь ты, Игорь! И пошел ты на хрен, я его щас прибью, гада!
— Назад! Стрелять буду! Суд разберется, экспертиза — он или не он! Пошли все отсюда, я его допрошу! Вон, сказал!
Сильные руки подняли Сергара, усадили в коляску — легко, как ребенка. Поднял голову — перед глазами широкое, толстогубое лицо участкового. Хмурое, с прищуренными глазами, расстроенное.
— Это ты?!
Сразу не понял — в глазах двоилось, Сергара тошнило, едва не вырвало. Сглотнул, подождал, пока комната перестанет вертеться, ответил:
— Я ее не трогал. Проснулся, начал искать — она лежит. Я пощупал шею — мертвая. Очень жаль. Очень, очень жаль!
— Ему жаль! Потрогал! — Игорь тяжело сел в кресло напротив телевизора, положил голову на сцепленные в кулаки и упертые в колени руки. Могучие плечи обвисли под тяжестью беды.
— Ты так рано вернулся? — вдруг спросил Сергар, глядя на новообретенного, а теперь, похоже, потерянного друга.
— Вернулся, — мрачно ответил участковый, неприязненно глядя на Сергара. — Вот что, парень, вляпался ты и меня вляпал. Сейчас повезу в район, в отдел, иначе тебя прибьют. Матвей мужик резкий, бывший десантник. Он тебе голову открутит — и пискнуть не успеешь. И твои ножики не помогут.
— Да нет у меня ножиков, ты же знаешь. Дома оставил, — пожал плечами Сергар. — Маме позвонить можно?
— Сейчас — нет. Телефон у мужиков. Хотя… номер помнишь? С моего можно, — он достал из кармана старенький потертый аппарат, но Сергар отрицательно покачал головой.
— Я номер не помню. Не умею обращаться — мама с дядей Петей как-то сделали, чтобы я кнопку нажал и сразу до мамы дозвонился.
— Ладно. По фигу. Я ей скажу и так. Потом заеду.
— Это… дядя Петя костыли обещал, ты напомни ему, пусть даст, ладно?
— Костыли? Ты можешь ходить? — даже не удивился Игорь. — Бабка Надя вылечила?
— Да. Но ходить еще не могу. Мышцы слабые. Разучился. Игорь, мне незачем было ее убивать! Мы подружились! Она очень хорошая женщина! Была…
— Была… — эхом повторил участковый. — Только никто не верит, что она просто так умерла. Говорю тебе — Маша видела, как ты за ее горло держал. Парень, если окажется, что ты ее убил — я сам сверну тебе шею. Обещаю.
— Да ты идиот, что ли?! — вспылил Сергар, чувствуя, как кипит внутри от горя и отчаяния. — Она меня лечила! Я ей обязан! Я бы за нее сам убил кого угодно!
— Тихо! — отрезал участковый. — Я сказал, ты услышал. Сейчас пойдем к машине, будь настороже. Могут попытаться тебя отбить. Народ собрался. Бабку Надю все любили. Так что…
Да. Любили. Десяток плевков, кусок дерьма, который не смог отбить рукой, камень — прямо в ухо, тут же зазвеневшее, как колокол.
Порванная рубашка участкового, три сбитых с ног полупьяных парня, норовивших врезать палкой, выдранной из палисадника.
Да, верный признак того, что покойницу любили. Верный признак.
— Ффуххх! Думал — не доведу! — Участковый одной рукой держал руль, другой бросил Сергару пластиковую бутылку с водой и тряпку. — На, утрись, а то смотреть противно. Весь в плевках. И на ухе кровь. Зацепили все-таки?
— Хуже бывало, — мрачно констатировал Сергар, вытирая лицо мокрой, не очень чистой тряпкой и думая о том, что хуже все-таки, наверное, не бывало. В роли отверженного, подонка, убийцы, подлеца, быть ему еще не случалось.
