— Я это у тебя и спрашиваю. Так или иначе особых возможностей беседовать с женщинами мне не выпадало — не считая мамани моей, и, уж конечно, я знал наперед все, что она скажет. Славная была женщина, маманя моя, но до разнообразия не охочая, ее одни и те же разговоры устраивали, какие она семьдесят лет вела. Это не в счет. О чем мужчине говорить с женщиной?
— Бож-ты-мой, дядя, — отвечает Кел. — Не знаю.
— Я про всякие милые глупости, какие ты ей на ушко шепчешь, не спрашиваю. Я спрашиваю про беседы. О чем, ну, за чашкой чая болтаете?
— Про всякое, — говорит Кел. — О том же, о чем с кем угодно. Вот ты про что с мужиками в пабе толкуешь?
— Про всякое, — соглашается Март. — Твоя правда, братец. Ну да ладно, если станет любопытно, выловлю женщину, какая пожелает чаю выпить с таким, как я, и выясню сам. — Задумчиво смотрит вслед Лениному автомобилю. — Вот это Бобби собирается провернуть, если Джонни Редди из него миллионера сделает, — добыть себе женщину. Не знаю, считает ли он, что ее можно на Амазоне заказать, как дивиди, но сам так и говорит. — Бросает на Кела пристальный взгляд. — А ты как считаешь, парнишка? Сделает Джонни из всех нас миллионеров?
— Кто ж знает, — говорит Кел. Драч мчит обратно из их с Коджаком обхода и тыкается Келу в ногу, просит внимания. Кел оглаживает пса. Славную тот собрал себе шубу из репейников, пока носился.
— Джонни-то, похоже, пьяней вчера был, чем с виду казался, — уведомляет Март Кела. — Ты его сегодня видал?
— Не-а, — отвечает Кел.
— Он у Норин был, углы отирал да место занимал, когда я зашел. Знаешь, что он вчера вытворил по пути домой? Сошел с тропы и кувырком кверху задом пролетел полсклона. Видел бы ты, на кого он похож. Его будто каждой каменюкой по дороге вниз приложило.
Стало быть, Джонни взвесил разнообразные риски, намерения убраться отсюда у него нет, и он хочет об этом отчетливо сообщить.
— Не показался он мне таким уж пьяным, — говорит Кел. — По крайней мере, когда я уходил.
— Так и я разве не про то же? Пинты я за ним не считал, но он, видать, хлестал их, раз его снесло с тропы, по которой он полжизни ходит. Ты-то сам что про это думаешь?
— Мозговую мощь Джонни я не переоцениваю, — говорит Кел. — Хоть пьяного, хоть трезвого. Никакая дурь в его исполнении меня не удивит.
— Что верно, то верно, — признаёт Март. — А вот тебя-то я за дурака б не счел, Миляга Джим. Ты тоже, что ли, с горы скатился, а?
— Не-а, — отвечает Кел. — В душе поскользнулся. Тоже, кажись, крепче напился, чем сам думал.
— Душ — страшное дело, — любезно соглашается Март. — У меня двоюродный в Гортине поскользнулся в душе и разбил голову. С тех пор коси́т как ненормальный. Тяжкий труд с ним толковать — не знаешь, в какой глаз смотреть.
— Наверно, мне повезло, — говорит Кел. Садится на корточки и принимается вытаскивать репьи у Драча из шерсти.
— Покамест, — замечает Март. — Я б на твоем месте за тем душем приглядывал. Их, как крови-то нюхнут, только держи.
— Ага, — говорит Кел. — Может, заведу себе коврик такой, чтоб не скользило.
— Правильно сделаешь. Негоже, чтоб душ вразнос пошел. — Март созерцательно щурится на небо, словно прикидывает погоду, которая на вид точно такая же, как последние два месяца. Кела погода эта донимает все крепче. Он приходит к выводу, что по крайней мере половина того, за что он любит Ирландию, — ее запах под дождем. Без этого запаха, сложносоставного, меланхолического и щедрого, Кел смутно чувствует себя обворованным.
— Знаешь что, — говорит Март, — может, придется мне найти женщину, с кем беседовать. Мужики страсть какие предсказуемые.
— Уж извини, — говорит Кел. Драч возится и лижется, от чего процесс извлечения колючек делается трудным донельзя, — не потому что псу не нравится, а просто потехи ради.
— И знаешь, что еще меня в мужиках напрочь бесит? — говорит Март. — То, как они обиду затаивают. То ли дело женщины… — Укладывает локти на ворота, устраиваясь поудобнее, чтоб объяснить развернуто. — Если женщина затаит на кого обиду, об этом вся округа узнаёт. Что человек натворил, и почему права такого не имел, и что ему сделать, чтоб загладить, и чем сердце успокоится, если того не будет сделано. Про то слышать станешь систематически, столько, сколько потребуется, а если при жизни твоей не уладится, и после твоей смерти дети твои будут про это слушать. Но уж не с мужиком так, он обиду таить будет и десять, и двадцать, и тридцать лет и никому слова не скажет. Даже тот, на кого обиду затаили, может понятия не иметь никакого. В чем смысл? Что толку от обиды — и тебе самому, и кому угодно, — если ее на свет не вытаскивать?
— Теряюсь в догадках, — говорит Кел.
