Ночью, перед выходом на дежурство, Джоэл увидел, как санитары Цитадели выносят из камеры разрубленного на части сомна. «Убийцу» Рыжеусого нашли невероятно быстро: знали наверняка, кого брать.
Джоэл застыл в вестибюле, опутанный Ловцами Снов, провожая взглядом невинно обвиненного лавочника. Вот она, цена их сведений – чья-то безвременно загубленная жизнь. Виноватых найти всегда легко. А границы цинизма охотников уже не поддавались описанию. Хотелось верить, что Нейл Даст в свое правление не прибегал к настолько грязным методам. Джоэл сжимал его меч, невольно желая отсечь Уману голову.
– Нечистая совесть – нечистые сны. Он получил по заслугам, – торжествующе и назидательно сказал верховный охотник, спускаясь из своего кабинета по винтовой лестнице и кивая в сторону морга. Джоэл вздрогнул: почудилось, что верховный следил за перемещениями подчиненного остаток дня. Впрочем, это уже не имело значения: Рыжеусый и Грета показали достаточно, чтобы представление об истинной сущности контрабандистов и Хаоса окончательно рассыпалось.
– Но мы так ничего и не узнали, – с притворным разочарованием посетовал Джоэл.
– Узнаем. Если попался этот, попадутся и другие, – самодовольно осклабился Уман.
«Проклятье. Если я попытаюсь обвинить его, то, не ровен час, сам окажусь в допросной. Совершенно „случайно“ окажется, что я всегда поддерживал бунтовщиков. Или не я… а Ли, глупый болтун, наверняка Уман когда-то слышал эти его речи вольнодумца», – оцепенев, подумал Джоэл. И вместе с Ли они отправились патрулировать город, надеясь, что хотя бы ночь не принесет новых потрясений.
Мрак вновь сгустился красными отблесками насмешливого глаза. Змей наблюдал и злорадно щурился, точно предвкушая новое веселье. Джоэл озирался по сторонам: крепла уверенность, что именно теперь обязан появиться легендарный сомн.
Меч Нейла Даста беззвучно рычал в руке, старая сталь, закаленная кровью, требовала настоящего сражения с достойным противником, а не убийства мирного населения. На сердце крепла болезненная тоска неотвратимой беды. Джоэла всю ночь изводило это предчувствие, уже забрезжили лучи Желтого Глаза – и ничего не произошло.
Но ощущение беды не исчезло. Вскоре Джоэл понял, почему: в Цитадели у дверей вестибюля к ним вылетел навстречу бледный, как полотно, Батлер.
– Энн… Она… – потерянно воскликнул он, всплескивая руками.
– Что случилось?! – в один голос вскрикнули Джоэл и Ли.
– Энн… – простонал Батлер, и время остановило свой ход между обезоруживающим ужасом неопределенности и его словами.
Пространство сужалось и корчилось, как задыхающийся в петле висельник. Шаги по коридору звоном лезвий отражались от зеленого кафеля.
– Энн ранена… Говорят, ее шансы малы… Или… или я так услышал… Я…
Срывающийся голос Батлера тонул в нестройном мерцании электрических лампочек. Пружины накаливания трепыхались слепящим огнем, вызывая резь в глазах. Лампочки, всё лампочки, а не слезы. Только по щекам Батлера сочилась соленая влага, он не замечал, как крупные капли теряются в каштановой бороде. Он не обращал внимания на нитку оторванной верхней пуговицы, не видел сбитый набок воротник серой рубашки. Упрямо оттягивал его порывистыми движениями, лишь сильнее удушая себя. С каждым шагом по направлению к госпиталю ему все больше не хватало воздуха. Он почти бредил, все повторяя и повторяя неразборчивый монолог.
– Она выживет! – беспрестанно восклицал Ли, но его руки дрожали, угловатые плечи резко подергивались.
– Я уже ни во что не верю, – глухо отвечал Батлер. А Джоэл молчал, голос застрял на уровне гортани, слипся комом обессмыслившихся слов. Собственные шаги и шаги друзей звучали дробью барабанов, которые обычно возвещали о казнях опаснейших преступников. Иллюзии… все только иллюзии, проклятые наваждения. Рядом шли друзья – это главное. Они застыли возле глухих створок больничного крыла. Их не пропускали, несколько санитарок указали им на грязные сапоги и беспощадно потребовали убраться подальше.
– Где Энн? Энн, охотница… – не унимался Батлер. – Прошу, умоляю, скажите, что она жива!
– Утром поступила? В операционной. Ждите, как все, если больше дел нет. Вас позовут, – сварливо осадила их здоровенная бабища с красным лицом – вероятно, старшая сестра. Она указала на небольшую комнату с лавками, тянущимися вдоль стен. Помещение напоминало камеру для мелких хулиганов и пьянчуг, только дверь и окна не перепоясывали решетки.
