— Да, — отвечаю я, удивленный ее реакцией. — Если вы земноводное. У меня этой заразы нет. Но я посвящаю много времени изучению лягушек в различной среде. Вот и приходится осторожничать, чтобы не стать переносчиком.
Гленн делает запись в блокноте.
— Вот, значит, для чего вы купили три дня назад новые ботинки?
Я не спрашиваю, откуда это ему известно.
— Да. Все, что не подлежит стерилизации, я уничтожаю и заменяю на новое. Может быть, я перебарщиваю с осторожностью, но некоторые считают, что сокращение численности амфибий связано с тем, что ученые ненамеренно распространяют поражающие их заболевания.
— Вы много путешествуете? — спрашивает Гленн.
— Постоянно. — Не слишком ли много я говорю…
— Изучаете лягушек?
— Иногда… — Я не уверен, стоит ли вдаваться в подробности. Пока что он не проявляет явного интереса, но вдруг это способ развязать мне язык.
Гленн достает из портфеля папку и листает бумаги. Как я ни стараюсь изображать безразличие, содержание некоторых бумаг мне понятно. Это сведения обо мне, найденные в Интернете: данные об образовании и научной работе, статьи, интервью.
Лаборантка при помощи ватной палочки, забирается мне под ногти, она работает очень аккуратно. Я удивлен, что она не знает, что такое хитридиомикоз, хотя, если подумать, она и не должна — она технический сотрудник, пусть и в одежде ученого, ее задача — сбор образцов для судебно-медицинской экспертизы, а не их изучение.
Просмотрев несколько страниц, Гленн озадаченно поднимает на меня глаза.
— Биоинформатика? Вы биолог?
— Не совсем. Это дисциплина на границе между информатикой и биологией.
Как ни старается Гленн прикинуться невеждой, я вижу, что он умен и внимательно слушает, и то, что я говорю, и то, о чем умалчиваю. Так как я не знаю, к чему весь этот разговор, то отвечаю максимально честно.
— Мы применяем вычислительные методы в биологии. Главным образом в генетике. Например, ДНК — до того сложная штука, что ее не понять без компьютеров.
Он кивает.
— Значит, вы, скорее, генетик?
— Нет. Время от времени я занимаюсь ДНК, но это не моя специальность. В настоящее время я работаю в области фенотипической пластичности.
Он косится на лаборантку, та качает головой, тогда он приподнимает бровь.
— Рискну предположить, что к пластику это не имеет отношения.
— Не совсем. — Я вспоминаю свой способ объяснить, чем я занимаюсь, который использую на вечеринках, и лишний раз вспоминаю, что ненавижу разговаривать о работе не с учеными. — Вы занимались спортом в школе?
— Футболом.
— Это привело к набору веса?
— Думаю, килограм десять мышц все еще со мной. — Он смущенно улыбается лаборантке.
Подозреваю, что когда они не допрашивают подозреваемых и не ищут у тех под ногтями улики, то превращаются в обыкновенных коллег со своим профессиональным юмором.
— Такое наращивание мускулов под силу млекопитающим, но не рептилиям, — продолжаю я. — Мы способны резко изменять свою мышечную массу. Когда доминантный самец гориллы получает больше корма, у него повышается тестостерон и растут мышцы и статус в группе… — Я спохватываюсь: — Не хочется вас утомлять.
Гленн мотает голой.
— Что вы, профессор, прошу, продолжайте. Это очень увлекательно.
— Так вот, фенотип — это, в сущности, определяющий нас код ДНК. Пластичность — это его изменчивость. Например, китайские дети вырастают гораздо выше своих родителей, но при этом их ДНК не меняется — в ней уже есть встроенный код, позволяющий адаптироваться к увеличению содержания белка в пище, размера матки и так далее. Или другой пример — ожирение. Мы эволюционировали в среде с ограниченным количеством калорий, поэтому теперь, если не быть настороже, масса нашего тела может утроиться. Вот вам оборотная сторона фенотипической пластичности.
— Выходит, вы ищете здесь животных, способных изменять свое телосложение?
— Да. В основном меня занимают «экс-фибии».
Я ухмыльнулся, сотню раз повторял студентам эту шутку про «бывших», всегда вызывая у них нужную реакцию — недоумение и интерес. Но эти двое смотрят на меня непонимающе.
— Это еще кто? — спрашивает Гленн.
— «Экс-фибии», или, если быть точным, головастики, — спешу я с разъяснением. — Особенно любопытны головастики древесной лягушки. Если в пруду их разводится слишком много, с некоторыми начинают происходить перемены: увеличиваются челюсти и хвост, и из травоядных существ они превращаются в плотоядных каннибалов — маленьких пираний, пожирающих других головастиков. При последующем снижении численности их челюсти и хвосты опять уменьшаются, и они снова становятся прежними счастливыми головастиками, ждущими превращения в лягушек.
Гленну требуется время, чтобы осознать услышанное.
— Интересно. Я понял, экс-лягушки. Их вы и ищете?
— Не совсем. Я изучаю создающую их среду. Не думаю, что это поведение свойственно только головастикам. Оно возможно и на уровне микроорганизмов, и в масштабе человека.
Гленн приподнимает бровь.
— Человека?
