— И по-прежнему отказываешься играть в «пятьдесят пять». Я собирался спустить тебе это на тормозах, пока ты обживаешься, но вот на этом этапе ты просто место впустую занимаешь — и изрядно того места. Пора отрабатывать постой. — Он возится в кармане и с трудом выуживает обтерханную колоду карт. — Ну-ка, — говорит он, шлепая колодой по столу, — какие б там деньги Джонни тебе ни оставил, готовься их спустить.
— Знаешь, что хорошо идет под «пятьдесят пять»? — спрашивает Малахи, тяня руку под стол.
— Ох блин, — произносит Кел.
— Бросай ныть, — говорит Малахи, извлекая двухлитровую бутылку из-под «Люкозэйда», наполовину полную невинной с виду прозрачной жидкости. — Эта штука отлично заостряет ум, вдвое быстрее выучишься.
— А иначе никакой помолвки, — говорит Март. — Незаконно выйдет. Барти! Дай нам стопок сюда.
Кел смиряется с тем, что любые планы на завтра у него сорваны, — к счастью, их немного. Дело сегодняшнего вечера было достаточно серьезным, раз Малахи приберег потин на потом, чтобы все наверняка оставались при относительно свежих головах, но теперь с делом покончено и оно отложено — во всяком случае, пока. Март тасует карты — куда ловчее, чем можно было б ожидать при его распухших пальцах; Сенан осматривает потин на просвет и щурится, оценивая возможное качество напитка.
— Ты звал Лену в жены? — спрашивает Пи-Джей у Бобби, внезапно вскидывая голову, осмыслив сказанное. — Саму Лену Дунн?
Все принимаются куражиться над Бобби и его предложением, а над Пи-Джеем за то, что он такой тормоз, Келу же достается еще один круг стеба — просто чтоб уж наверняка. В нишу опять проникает теплота — сильнее всякого прежнего. Кела пронимает: как и все остальное, происходившее в нише этим вечером, теплота эта настоящая.
Со двора Джонни не выбирается. Днем урывками спит, раз в пару часов вылезает, чтобы стребовать себе чашку кофе или сэндвич, который оставляет почти нетронутым, и потоптаться на границах двора, куря, вглядываясь в деревья и подергиваясь от пронзительного стрекота кузнечиков. Иногда на диване смотрит с малышней телик и подает звуки Свинки Пеппы, чтобы повеселить Аланну. Разок берется попинать во дворе мячик с Лиамом, но шорохи в деревьях начинают его нервировать, и он возвращается в дом.
Ночью бодрствует: Трей слышит приглушенную настырную болтовню телика, треск половиц, когда отец расхаживает по дому, как открывает входную дверь — выглянуть наружу — и закрывает снова. Трей неясно, кого он боится. Может, Кела, а может, местных мужиков. По ее мнению, правильно делает, что боится и того и других — или вообще всех.
По-прежнему боится он и Нилона, пусть беседы с ним прошли как по маслу. Шила наскребла по сусекам остатки сил и внезапно стала такой обыкновенной, какой Трей ее никогда не видела, — учтиво предлагала чай и стаканы с водой, смеялась, когда следователь шутил о погоде и дорогах. Мэв и Лиам, наученные считать Гарду врагами с того самого первого раза, когда Норин пригрозила им за воровство сластей, отчитались перед Нилоном не моргнув глазом, что Джонни в воскресенье не выходил из дома; Аланна робко выглядывала из-под руки Трей и пряталась, стоило Нилону на нее глянуть. Все вели себя идеально, будто с этим родились и выросли. Когда шум автомобиля следователя затих ниже по склону, Джонни чуть из штанов не выскочил от восторга, обнимал каждого, кого удавалось поймать, восхвалял их мозги и отвагу, убеждал их, что уж теперь-то все позади и совершенно не о чем беспокоиться. Сам же, стоит заслышать шум мотора, вздрагивает до сих пор.
Трей на дворе не остается. Ей, как и отцу, неймется, но не от страха, а от ожидания. Неоткуда ей знать, поверил следователь ее байке, действует ли согласно ей, добивается ли чего или пренебрег ею полностью. Трей не догадывается, сколько времени понадобится, чтоб байка ее подействовала — и подействует ли она вообще. Кел мог бы ей сказать, но Кела у нее нет.
Она выходит, но не вниз, в деревню, и не к Келу, а к своим приятелям — вечером. Они влезают на стену чьего-то разрушенного дома и сидят там, делятся ворованной пачкой сигарет и несколькими бутылками сидра, которые им купил брат Эйдана. Ниже их солнце тяжко сидит на горизонте, окрашивая запад в угрюмый красный.
