Трей сидит, замерев. Чувствует, как торжество несется у нее по венам, как виски, боится шелохнуться — а ну как отец и Мэв заметят. Нилон выполняет задачу, на которую она его направила, послушно топает по тому пути, который она ему проложила. Там, внизу, у подножья горы, среди миленьких полей и опрятных самодовольных домиков, Арднакелти рвет саму себя на куски.
— Ну, боже всемогущий, ты глянь на это, — говорит Джонни, машинально гладя Мэв по плечу. Взгляд его устремлен в никуда, Джонни часто смаргивает, размышляет. — Это классная новость, верно?
— Так им и надо, — говорит Мэв. — Ораве козлов этих, за то, что они с тобой так. Правда?
— Правда, — говорит Джонни. — Ты классно справилась, солнышко. Папка тобой гордится.
— В общем, переживать не надо, — говорит Мэв, прижимаясь к Джонни. Трей она бросает усмешку и показывает средний палец — держит его у самой груди, чтоб Джонни не заметил. — Все шикарно.
После этого Джонни из дома больше не выходит. Когда Мэв ластится к нему и задает дурацкие вопросы или Лиам пытается вытащить его поиграть в футбол, Джонни треплет их по головам и уходит, не замечая. От него пахнет виски и застарелым потом.
Трей опять принимается ждать. Делает что велено — в основном работу по дому, лепит отцу сэндвичи, а когда занятий нет, уходит шляться. Гуляет по горам часы напролет, прерываясь, чтоб посидеть под каким-нибудь деревом, когда сопенье Банджо перерастает в мелодраматические стоны. Кел велел ей быть осмотрительной, когда гуляет, но Трей не осмотрительна. Считает, что Рашборо убил, скорее всего, отец и ее он не убьет. Даже если она заблуждается, никто другой тоже ничего не сделает — не при Нилоне, который тут на всех углах.
Засуха лишила склон подлеска и вереска, оголив там и сям среди полей и болот странные выщерблины и нагромождения. Трей, прочесывая каждую впадину, впервые чувствует возможность засечь признаки того места, где похоронен Брендан. Голый склон похож на сигнал, нацеленный прямиком на Трей. Когда нечто поместило Рашборо на пути Трей, она это приняла, и вот теперь аукнулось. Теперь она оставляет Банджо дома, чтобы ходить до изнеможения, никак не принимая пса в расчет. Находит овечьи кости, поломанные торфорезные инструменты, призраки канав и домовых фундаментов, но по Брендану ничего. От Трей требуется что-то еще.
Она чувствует себя так, будто находится где-то вне собственной жизни, словно расшаталась она в этой жизни в то самое утро, когда сюда вернулся отец, а теперь последняя ниточка лопнула и Трей плавает совсем где-то вне. Руки ее, когда режут картошку или складывают одежду, смотрятся так, будто они чьи-то чужие.
О том, что скучает по Келу, она не думает, просто ходит с этим весь день, как со сломанной щиколоткой, и ложится с нею же спать по ночам. Ощущение знакомо. Через день-два до нее доходит, что так же она себя чувствовала, когда ушел Брендан.
В ту пору Трей не могла с этим жить. Оно поедало ей ум целиком, ни для чего другого места не оставалось. Теперь она старше и выбрала это для себя сама. Она не вправе жаловаться.
Кел ждет Трей. В холодильнике полно добавок к пицце, а жестянка с лучшей морилкой уже замешана и готова к работе, словно Трей может как-то учуять это и притянуться. По его представлениям, о них с Леной Трей уже должна была услышать, хотя он даже не начинает догадываться, как Трей к этому отнесется. Хочет сказать ей правду, но для этого им надо увидеться.
Вместо Трей объявляется Нилон — топает по подъездной дорожке, костюмный пиджак на руке, рубашечные рукава закатаны, пыхтит и отдувается. Кел, предупрежденный Драчом, ждет на пороге.
— День добрый, — говорит. Не может не сердиться на Нилона — за мучительный приступ надежды, когда Драч подскочил и двинулся к двери. — Пешком в эту жару?
— Есусе, нет, — говорит Нилон, утирая лоб. — Я б расплавился. Оставил машину эту на дороге, где ваши птицы на нее опять не насрут. У вас терпения больше, чем у меня, я б тех гаденышей уже перестрелял.
— Они тут были раньше меня, — говорит Кел. — Стараюсь с ними не ссориться. Стакан воды вам, может? Чая со льдом? Пива?
— Знаете что, — говорит Нилон, раскачиваясь на каблуках, и на лице его возникает озорная ухмылка, — я б раздавил банку пива. Ребята пусть чуток без меня повозятся. Разницы не уловят.
Кел усаживает Нилона в Ленино кресло-качалку на крыльце и уходит за парой стаканов и двумя банками «Бада». Он будь здоров как понимает, что Нилон просто для того, чтоб закидываться холодным и лясы точить у Кела на крыльце, в таком расследовании перерывчик устраивать себе не стал бы, и Нилон должен понимать, что Кел это понимает. Мужику что-то надо.
— Будем, — говорит Нилон, чокаясь своим стаканом с Келовым. Пьет за открывающийся отсюда вид — ласточки шныряют туда-сюда между золотой стерней полей и палящим синим небом. — Боже, как классно все равно. Вы-то, понятно, привыкли, а мне тут как в отпуске.
— Место красивое, — говорит Кел.
