Свечи, много свечей и журчащие напевы на незнакомом наречии. Мелодичный, струящийся голос, заставляющий волоски на руках шевелиться. И десятки огоньков-светлячков, что просвечивают даже сквозь опущенные от слабости веки. Запах плавящегося воска, пыли и книг, сушеные травы.
Пальцы, невозможно длинные, изящные пальцы, что мелькают в рукавах черной мантии, то и дело касаясь раскаленной кожи, забирая боль и усталость.
〜 〜
– Мяо, ты должен оставить нашего гостя в покое. Дай ему отдохнуть, – пеняет кому-то устало, и, кажется, порывается скинуть некого незваного гостя с постели больного.
“Все же, где я? И почему вдруг болен?”
– У тебя такие глаза, Александр. Я готов умереть только за то, чтобы ты смотрел на меня вот так до конца моих дней.
И собственная скромно прикрытая ветхим одеялом нагота вдруг чувствуется так остро, постыдно. Пытается натянуть одеяло повыше… и столько надо спросить, но получается лишь нечленораздельно мычать.
– Все в порядке, мы победили недуг. Осталось лишь укрепить твои силы. Помогут отвары и хорошее питание, никаких жареных крыс и что вы там еще едите в своих казармах?
Тихий смешок и неожиданно такой прямой, твердый взгляд. Кажется, видит насквозь, в душу смотрит. И Алек замечает и вспыхнувший на мгновение во взоре янтарь, и вертикальный кошачий зрачок, и…
И какая-то неведомая зверюга, заорав оглушительно, прыгает прямо на грудь. И он бы отдал Богу душу на месте, если бы в теле оставалась хоть капелька сил.
– Не бойся, Александр, это Мяо. Мой кот, который обычно шипит или кусает каждого из тех, кто переступит порог этого дома. Только вот для тебя почему-то он решил сделать исключение. Впрочем, я его понимаю.
– Ч-что пр-роисходит? Я был в п-патруле, а п-потом т-темнот-та…
Первые слова даются с трудом, а маг /он ведь маг, очевидно. тот, кого Алек и его собратья по оружию бросали в камеры, чтобы позже Святые братья их жгли на костре, очищая священным огнем еретическую скверну/ улыбается довольно. Будто опасался, что его гость полностью утратил дар речи после болезни.
Раскосые глаза темные, точно затянутое мглой небо в новолуние. Блестят живо и будто сияют изнутри.
Красивый. Как какое-то древнее божество, которому поклонялись их предки, подносили дары и приносили девственниц в жертву…
Маг между тем вздыхает и, расправив полы своей необычной накидки подсаживается ближе. На низенький табурет у самой кровати. Так, что их лица оказываются почти наравне. Так, что лишь склониться немного вперед, и можно наяву проверить теорию о мягкости губ и необычном вкусе с примесью терпких трав.
– Чума пришла в Лондон, Александр. И многие люди мертвы. Страшнее заразы я не встречал, а я, поверь, живу очень долго. Ты потерял сознание на улице, рухнул прямо ко мне на порог. Разве мог я пройти мимо?
“…мимо того, кто должен стать погибелью для таких, как я”, – не говорит этот человек, откуда-то вызнавший имя Алека и так и не представившийся сам.
Как-то очень бережно берет его руку. Касается губами ладони, как какой-то святыни.
– Ты пробудил что-то во мне, Александр. Я не чувствовал такого столетия…
Точно тысячи коротких уколов острой пикой – в ладонь и запястье, к плечам, вдоль по телу. Телу, что плавится как кусок снега на солнце. И… почему так неважны сейчас и служба, и долг, и все остальное?..
“Это магия… дурман… приворот”, – тревожным набатом бьет в голове.
И все исчезает.
〜 〜
Кот мурлычет свою кошачью песню почти что на ухо, свернулся клубочком под боком. Мохнатый и теплый. Комната неожиданно светлая, и солнце проскребается сквозь мутные потеки на давно уж немытых окнах, бросает косые лучи на стол у окна, где стопкой – чистая одежда, и аккуратно сложенные доспехи в углу. Краюха хлеба на
подоконнике и кувшин с чем-то – вода, молоко… может, отвар.
Мяо замолкает, а потом вскидывает на Алека свои невозможные зеленые колдовские глаза. Будто подмигивает. Закутанная в черное фигура оборачивается на звук, и Алек может свободно разглядеть красивое смуглое лицо, живой яркий взгляд с вполне обычными, человеческими зрачками.
– Меня зовут Магнус. И я прошу тебя остаться в моей скромной келье до тех пор, пока эпидемия не утихнет. Тысячи людей все еще больны, трупы лежат прямо на улицах, в сточных канавах, потому что их некому убирать. Ты уйдешь, когда окрепнешь достаточно для того, чтобы поднять меч.
И Алек не чувствует в себе желания возражать. Не только потому что тело до сих пор, как студеная болотная жижа, и перед глазами плывет каждый раз, как только он пытается приподняться. Просто… есть что-то в нем… этом мужчине, в этом маге…
– Ма-а-агнус, – повторяет неспешно, почти на распев. Будто пробует на вкус, и легкая улыбка на губах говорит о согласии. – Спасибо, Магнус. Я… я никому не скажу о том, что видел здесь…
– О чем ты говоришь, Александр?
И снова его ладонь в этих теплых руках, и мысли путаются от близости, аромата, так кружится голова, будто в пропасть летит.
– Магия, свечи и ритуал… Инквизиторы не узнают…
– Святые братья могут заглянуть в мою обитель хоть и сегодня, Александр. Мне нечего скрывать от Церкви, я – законопослушный христианин.
