Фургон, забитый ящиками с донорской кровью. И разве может что-то понадобиться еще обычному (совсем не обычному, но плевать) вампиру в местах, где вьюга воет громче музыкантов на рок-концертах, которые раньше он так любил?
Черт, ему даже огонь разжигать не было нужно. Ведь вампиры не мерзнут. Не мерзнут, не пьют горячий какао, не греют ладони, обхватив кружку с дымящимся напитком, не вглядываются в пламя костра, высматривая неведомое, пока не заслезятся глаза. Впрочем… и глаза у него ведь уже не слезятся.
…
Снег шел всю ночь, и утром остро хрустит под подошвой. Бледное и наверняка холодное солнце уже скоро досмотрит свои тягучие сны, и уже потом, вальяжно потягиваясь, неохотно выползет из-за горизонта… Воздух морозный, царапает щеки, но дыхание не вырывается, как прежде, облачком пара. А он так хотел бы замерзнуть. Рвануть к дому вприпрыжку, одной рукой сжимая дрова для очага, вторую пряча в карман или подмышку.
Наверное, это уже агония – апогей одиночества. И мысль броситься в непроглядную чащу на поиски хоть одной, пусть и неразумной, души, уже не кажется столь нелепой и странной…
– Интересно, ты отпустил бы уже бороду, если бы она в принципе могла расти у тебя?
Вздрагивает, и заледенелые деревяшки летят под ноги. А этот шагает невозмутимо по почти что сугробам. В своих пижонских лаковых туфлях. Пиджачке от Армани на подкладке, что на рыбьем меху. Так, что на него холодно даже смотреть.
Замер и смотрит. Просто глядит. Неподвижно, внимательно, едко. И, может быть, самый настоящий, не мираж среди всей этой белизны, от которой устали даже глаза вампира.
Саймон молчит отчего-то и борется с желанием зажмуриться, дать шанс сдать назад, просто исчезнуть. Или убедить себя в реальности галлюцинаций.
– Не поздороваешься даже? Помнится, раньше было тебя не заткнуть. Особенно… в таких вот… двусмысленных ситуациях.
Шаг вперед по хрустящему снегу, и что-то столь сильно меняется в лице главы нью-йоркского клана. Чудится что-то… похожее… на улыбку?
– Хорошо. Я начну прямо здесь, если ты решил отмолчаться. Мне жаль, что мы начали не с того. Я никогда не был эмоционален особо, а потому это стало неожиданностью – такая реакция на произошедшие с тобой изменения… Мне правда жаль, Саймон. Я никогда не отличался красноречием…
Он говорит и говорит – Рафаэль. Слова льются из него, как сок из лопнувшего пакета. Растекаются лужицей под ногами, впитываются в чуть подтаявший снег. И явственно пахнет апельсинами. Сочными, сладкими… так, что даже слюна выступает.
Саймон думает, может, он все же съехал с катушек от одиночества? Такая разновидность безумия кровососов. Или нажрался таки тех сушеных грибов, которые обнаружил в первый день в дальней кладовке и убрал с глаз подальше?
Или все проще, и какой-нибудь дикий охотник на вампиров давно пронзил его грудь деревянным колом, и весь этот день – всего лишь бесконечный миг перед смертью. Мгновение после последнего удара сердца.
Вампиры не мерзнут.
Так отчего сейчас так хочется закутаться в теплый плед, оказаться поближе к живому огню?
– Пригласишь меня в дом?
Короткий, вновь молчаливый кивок. Так, точно язык себе откусил или, что вернее, отморозил. Пройдет следом, подкинет в камин дров побольше, распустит совершенно ненужный на шее шарф.
Потом они будут пить обжигающее какао и смотреть на огонь. Ближе к полуночи (это не рождество, просто уж так совпало) откроют бутылку бордо какой-то немыслимой выдержки.
И Саймон будет все также зябко обхватывать плечи, твердя себе, что вампиры н е м е р з н у т . А еще всячески избегать взгляда того, кого надеялся (или боялся?) уже никогда не увидеть.
– Иди сюда, я согрею.
И первые за весь вечер устало, а от того очень сипло:
– Вампиры не мерзнут, Рафаэль.
– Знаю. Иди сюда, закоченел, как ледышка.
…
Ближе к рассвету вновь пойдет снег – крупный и белый-белый, пушистый.
Ближе к рассвету Саймон сможет расслабиться и даже закрыть глаза, откинув голову на чужое плечо. И уже не дернется, не застынет ледовой статуей в ответ на тихие-тихие слова, почти что робкую просьбу:
– Возвращайся домой. Мне тебя не хватает.
========== Эпизод 41 (Доминик/Уилл) ==========
Комментарий к Эпизод 41 (Доминик/Уилл)
https://pp.userapi.com/c639524/v639524828/479ca/_XIiyaXfNyw.jpg
https://pp.userapi.com/c639524/v639524828/479d3/0nZHcsS0JRY.jpg
“Я не хочу. Я даже не хочу ничего из этого”, – бормочет под нос и кутается в пальто, прячет лицо в воротник и неопределенно пожимает плечами в ответ на вопрошающий, искрящийся незабудками и любопытством взор Кэт.
Всего-то конец сентября на дворе, а его знобит, как если бы заболел или промерз до костей. Ничего не поможет – ни аспирин, ни чашка какао, ни теплые руки Доминика, что – Уилл точно знает – обхватят ладони и будут ласково гладить, а сам Дом наклонится, чтобы согреть ледяные пальцы дыханием.
А потом вскинет свои удивительные /как из сказок/ разноцветные глаза и притянет чуть ближе, выдохнет что-то нежное в макушку, одновременно забираясь под его рубашку руками.
Доминик. Это все еще Доминик, хотя ни один человек из всех, кто его знает, никогда бы не поверил, не понял.
