– Вроде да, – ответил я. – А там у вас что, как прошло?
– Того, кто нас интересовал больше всего, взяли живьем.
Судя по всему, он имел в виду предполагаемого игнатовского родственничка.
– А что с остальными? – уточнил я.
– Да их и было всего четверо, считая того, что столь неосторожно вылез наружу, – и Смирнов кивнул на безголовое тело, давая понять, что с ними все кончено.
– Что там с товарищем Шепиловым? – спросил я у все еще согбенного над его телом Игнатова.
– Убит…
– Точно?
– Точнее некуда, товарищ майор, прямо в сердце…
– Так, – сказал я, глядя на вроде бы приходящую в себя Заровнятых. – Вы, двое! Приведите себя в порядок! Не паниковать и не нервничать! Нашего убитого положите в волокушу, а потом наблюдайте за местностью и будьте начеку! Если появится кто-то или что-то подозрительное – зовите нас, но без команды ни в коем случае не стреляйте! Мотор трактора не глушить! Мне надо срочно допросить пленного! За старшего – товарищ лейтенант! Вам все ясно?
– Так точно, товарищ майор! – ответили они чуть ли не один голос.
– Вот и славно.
Пока я разговаривал с ними, Смирнов деловито взял убитого вражину за ноги и затащил в дом. Потом унес туда же голову, видимо, чтобы лучше тухла, в тепле. Странно, но крови на крыльце было действительно немного – так, небольшая, уже почти застывшая лужица.
Внутри дома было тепло. Из почти полностью занятых обширной поленницей дров, несколькими парами лыж и деревянной бочкой с водой (посреди дров Смирнов и примостил свежего жмура, в комплекте с его башкой, а вот остальные «блага цивилизации» у них, надо полагать, снаружи – «ах как морозно в январе, когда удобства во дворе») сеней я попал в обширную, на пол-избы, комнату. В ее дальней стене наличествовала приоткрытая дверь, ведущая на вторую, судя по всему, в данный момент нежилую, половину дома. Там было полутемно, но были видны какие-то составленные друг на друга тарные ящики и коробки из плотного картона. Судя по расположению дымовой трубы на крыше, печь (возможно, совмещенная с плитой для готовки) тоже находились на той половине дома.
Судя по всему, эвакуированные хуторские жлобы-пейзане действительно забрали с собой все, что могли. Вытертые, явно домотканые, серо-коричневые половики на полу, допустим, остались (хотя кому они на фиг нужны?), а вот стоявший у одной из стен обширный шкаф или буфет увезли (на его недавнее присутствие указывало прямоугольное пятно более светлого оттенка на беленой стене, такие же пятна были на местах, где раньше висели, судя по всему, семейные фотографии и прочие часы с кукушкой), прибитые к стенам полки и вешалки остались (видимо, их просто сложно было оторвать), но вот посуды на них не было, а всю одежду составляли несколько курток от маскхалатов и пара шинелей цвета хаки.
Лампочка в свернутом из плотной бумаги абажуре под потолком была электрической, но проводка к ней была свежей и тянулась по стене и потолку вкривь и вкось – видимо, прибивали ее второпях, уже после эвакуации гражданского населения. Питалась лампочка, судя по всему, от того же генератора. Спальных мест оказалось на восемь человек – панцирные койки типично казарменного вида, притащенные сюда непонятно откуда (почти наверняка из ближайшей финской воинской части, тюрьмы или больницы) и попарно сдвинутые к стенам. Тощие матрасы на половине коек были свернуты в рулоны и лежали в изголовье. Зато на остальных имелось даже вполне себе свежее постельное бельишко. Прямо санаторий…
В дальнем левом углу помещения стоял словно только что покинувший берлогу типичного юного техника из старого «Ералаша» стол, заполненный разнообразным инструментом, радиооборудованием и всяким сопутствующим хламом. Там я рассмотрел, в частности, нечто, похожее на типично армейский радиопередатчик (из тех многоблочных раций, которые в те времена обычно ставили на разную самодвижущуюся технику, а не таскали на лямках за спиной), а также радиоприемник, из которого неслись какие-то смутно знакомые мне вариации на тему тогдашнего моднявого джаза (ну или свинга, уж не знаю, как это правильнее называть). Прислушавшись, я понял, что это, похоже, было не хухры-мухры, а практически «золотая классика» – явный кусок из «Moonlight Serenade», в исполнении биг-бэнда Гленна Миллера (кстати, более чем свежее на тот момент музло, вышедшее в свет в 1939 году), и передавала ее явно какая-то заокеанская радиостанция. Похоже, наслаждаясь этими синкопами, облюбовавшие данный дом пижоны тупо не услышали прозвучавших снаружи пистолетных выстрелов.
В центре композиции торчал широкий, основательный стол, не убранный то ли после очередного приема пищи, то ли перманентной пьянки. Стало быть, выстрелов они могли не услышать и без «музыкального сопровождения» – тут уж все зависело от степени окосения.
