Мог ли джентльмен вроде меня выслушивать такое? Следовало ли мне как верному другу заткнуть уши и бежать прочь из Садов? На этот вопрос у меня нет ответа. Я знаю наверняка лишь то, что сидел и слушал, как девушка, которую я вожделел с первого дня нашего знакомства, признавалась мне в том, что воспылала страстью ко мне. Мури говорила и говорила. О том, как ошиблась, когда выбрала Арлина, не зная меня. Какой низкой она себя ощущает из-за лжи такому славному человеку, как мой друг. Что как бы она ни старалась ее скрывать, правда все равно всплывет. Ведь все, о чем она может думать, это мои губы, руки, плечи…
Она рыдала все отчаяннее, и я, не в силах больше это выдерживать, привлек Мури к себе. Просто желая ободрить. Но, почувствовав тепло моих рук, она прижалась ко мне всем телом, словно ища защиты. Я пытался отстранить ее, но все было тщетно. Ее дыхание было горячим, а грудь, сквозь корсет задевавшая мою руку, трепетала. Я проиграл битву с ней и со своей совестью.
Мы разделили мягкую траву возле фонтана, как ложе любви. Все произошло настолько быстро и было так постыдно, что об этом не пристало бы даже писать. Да простит мне читатель это отступление, но я считаю себя подкованным в вопросах обращения с дамами. И хоть никогда не кичился своими победами на любовном фронте, но каждая барышня, решившая подарить мне свое тепло, могла не сомневаться, что я отнесусь к ней со всей нежностью и уважением, которое у меня есть. С Мури все оказалось иначе.
Это были две минуты моего и ее позора. Смятение, взмокшие лица, куча исподних юбок, задранных ей на грудь и закрывающих от меня девичье лицо, искаженное гримасой страсти. Мы были подобны двум диким куницам, сцепившимся в природном грехе, но мало напоминали людей. Стыдно и мерзко, и ничего общего с любовью, которую, как мне казалось, может подарить мне Мури.
Когда все закончилось, моя леди поправила корсет, сказала, что произошедшее между нами ошибка, и спешно покинула сад. А я лежал со спущенными штанами на смятой траве у фонтана, смотрел на трещины в кладке обрамления и пытался заставить себя почувствовать сожаление. Лакцина и Кармак что-то надломили во мне, прав был Арлин.
Я стал не столько жестоким, сколько безразличным. Мне почему-то было плевать на невинность моей случайной любовницы (а невинна ли она?) и на то, станет ли произошедшее помехой ее грядущей свадьбе. Единственным чувством, которое еще слабо трепыхалось у меня внутри, была жалость по отношению к Арлину, ведь друга я действительно считал ангелом, сошедшим с небес. Он не заслужил этого предательства.
Пообещав себе и богам, что подобный стыд не повторится, я покинул Сады. Но на следующий день ко мне в каморку на втором этаже, которую я снимал у местного ростовщика, постучали. Это была Мури – бледная, словно фарфоровая статуэтка, и сосредоточенная. Ни слова не говоря, она прошла внутрь; я тоже промолчал и закрыл за ней дверь.
Так просто и легко мы приняли решение продолжить нашу связь. Мури отложила свадьбу якобы в связи со смертью тетушки, она даже соблюдала траур. Арлин печалился и все чаще уходил один охотиться на своего лесного пушистого волка. Меня все-таки донимал стыд перед другом, и я отписал на него поместье моего отца – в качестве свадебного подарка. Арлина это потрясло, и он долго не хотел подписывать бумаги на право собственности. Но потом принял мой дар. Ну, конечно же, принял, кто же в здравом уме откажется от такого подарка?
Мури навещала меня не слишком часто – через день или два. Поначалу я боялся, что соседи ее заметят, и старался побыстрее впустить мою гостью. Но потом заметил, что визиты Мури часто совпадали с приходом бакалейщика или временем стирки жены ростовщика. Те все видели и все понимали – просто им было плевать. Равнодушием болел не только я. Под маской нескончаемого веселья Сижарле был старой усталой шлюхой, которая роется в вашем кошельке в поисках мелочи и которую не волнует, как вы будете жить, когда ее покинете.
Поначалу я и правда пытался доставить Мури радость. Я старался. Но все было тщетно, и тогда я пустился в разврат. Я творил с ней то, чего не позволяют себе иные похотливые старики в борделях. А она молча терпела. Безмолвно и равнодушно. Мне было не ясно, зачем она приходит. Больше не звучали слова любви или обещания. Ушли в прошлое ласки. Вскоре не стало даже поцелуев. Осталась лишь животная страсть, которая не дарила радости ни Мури, ни мне. А еще мы были холодны друг к другу и, возможно, даже испытывали обоюдное презрение.
Когда я понял, что иначе с ней уже не будет, то предложил Мури пожениться.
– Арлин не должен пострадать от наших ошибок, – сказал я. – Мне кажется, Мури, было бы честнее нам его не дурачить. Давай сходим в Церковь Элеи и узаконим… это.
