Она взглянула на меня из-под своей темной челки и усмехнулась. Мури больше не походила на ту маленькую девочку, которую я встретил впервые в Сижарле. На меня смотрела самая настоящая волчица. А ее хищная улыбка напоминала оскал зверя на моей броши охотничьего сообщества. Арлин, так любивший давать имена новым видам волков, назвал бы эту волчицу «бездушно красивой».
– Зачем бы мне выходить за тебя? Арлин обладает большим состоянием: его родители богаче, а дело процветает. Ты в муках совести даже отписал ему еще одно поместье.
– Но ты его не любишь! – воскликнул я.
– Я и тебя не люблю, – холодно сказала Мури. – Ты достаточно взрослый, дорогой, чтобы понимать, что любви не существует.
Мы сидели на продавленной койке, еще хранившей тепло наших тел и запах близости, и были далеки друг от друга настолько, насколько это только возможно. Мы были двумя бессердечными тварями, не связанными ничем, кроме общей лжи.
– А зачем нам тогда эти встречи?
– Ты не догадался? Я удивлена. Ты выглядел дураком только первые три раза. – Мури тихо рассмеялась. – Арлин бесплоден, но он об этом не знает. Его родители никогда не поверят в то, что их сыночек не может посадить семя в лоне женщины. Значит, виновата буду я. Меня выставят из дома еще до того, как я успею разобрать свадебные подарки. Все знают, ничто не скрепляет брак лучше, чем наследник. Но нельзя же сделать отцом своего чада первого попавшегося мужчину. Мне требовался кто-то, кто не станет предъявлять права на ребенка и исчезнет из города.
Я окаменел от ее слов. Меня использовали как источник семени. Обмануть друга с его невестой – это бесчестно. Но оставить ему свое дитя было уже слишком низко, даже для меня.
– Но почему я, Мури?
– Ты хорош собой и нигде долго не задерживаешься. Ты оставишь во мне свое семя и покинешь Сижарле, мучимый виной перед лучшим другом, которому наставил рога.
Она вышла из комнаты, тихо посмеиваясь.
Я собираю вещи спокойно. Только самое необходимое: рубашки, штаны, сменную пару сапог. Укладываю их в кофр ровно, слой за слоем. Тетрадь со своими записями я положу на самый верх: пока еще не все сказано.
Я покидал Кармак и Лакцину, как пес с подожженным хвостом. Бежал от страха и злости ночью. Сейчас яркий день, на улице ослепительно цветут желтые глицинии, и я слышу детский смех. Я уже не бегу – я удаляюсь.
Я возвращаюсь воспоминаниями в сегодняшнее утро и только плотнее стискиваю зубы.
Слова Мури не могли разбить мне сердце – я не чувствовал к ней ничего, даже похоти уже не испытывал. Но оставлять невинного Арлина с подобной фурией я не мог. Собрав всю волю в кулак (или, как говорят на Крае, «собрав свои постас»), я направился в лавку моего друга. Каждый день с часу до трех он обычно полировал там прилавок и любезничал с городскими кумушками.
Зайдя в лавку с вывеской «Пушистый волк», я обнаружил, что Арлин покинул прилавок и хозяйничал где-то в подсобном помещении, среди полок и стеллажей. Звать его я не стал, вместо этого решил хорошенько оглядеться. Я бывал тут пару раз, но не обращал внимания на товар, выставленный в витринах. Теперь же на это появилось время. Я все еще не знал, как начать разговор, и поэтому без особых мыслей перебирал перчатки и муфточки, выложенные на столешнице красного дерева.
Лесной пушистый волк, хоть и имел ржаво-песочный окрас, судя по предлагаемым товарам, бывал и полосатым, и пятнистым. Этот загадочный зверь с тонкой шерстью не стоял нигде в виде чучела. Ни одной шапки с хвостом, ни одной оскаленной морды. Самым крупным изделием в магазине, явно вывешенным недавно, оказался небольшой жилет, сшитый из различных по размеру лоскутков. Я дотронулся указательным пальцем до накладного кармана. Мех на нем был чуть светлее самого жилета. Что-то неправильно было с этим карманом. В миг, когда я понял правду, сзади раздался голос:
– А я все думал, когда ты догадаешься. Ты всегда был умнее меня, дружище.
Я обернулся и увидел Арлина: стоя в дверном проеме, он вытирал руки полотенцем. Мой друг улыбался.
– Зачем? – Меня трясло от ярости. И я жаждал получить ответ на этот вопрос.
– Деньги, разумеется, и неплохие. Люди готовы верить в любую ерунду, лишь бы она казалась им достаточно модной и дорогой. Пушистый волк, пф.
Он рассмеялся, и его смех, раньше казавшийся мне весьма заразительным, прозвучал как омерзительное воронье карканье. Я повернулся и вновь тронул карман жилета: на маленьком клочке шерсти проступала звезда, один конец которой был длиннее прочих.
– Ты кормишь кошек. Ты их ласкаешь. Ты прижимаешь котят к сердцу. А потом пускаешь их на муфты?
– А в чем иной толк их бессмысленной жизни? Немного краски каррис, и все они – серые, черные, белые – становятся рыжим лесным пушистым волком. Да брось ты меня осуждать, – прибавил он раздраженно.
– Ты сказал, что этого котенка поцеловала звезда…
