На постной трапезе всех потчевали овсяным журом и киселем в качестве основных блюд, да ягодами с орехами в меду. Даже пирогов с ягодной начинкой, которые необычайно украшают постный стол, и тех не было. Княгиня Предслава в темной одежде кивнула гостям и, после благословения пищи священником, молча опустилась на лавку перед столом. Любава, усевшись на свое место, невольно оценила, что одежда княгини хотя и была темной, но это был, не что-нибудь, а пурпур. Темно фиолетового цвета верхняя туника, чуть посветлее — нижняя, темный платок на голове, удерживаемый золотым обручем. Невероятно дорогая пурпурная краска, императорский цвет одеяния, имевший оттенки от розового до такого вот глубокого фиолетового, почти черного. И даже если это был не сам пурпур, добываемый из морских улиток, а подделка под него, то намек все равно любому понятен. Изысканно, но не ярко. И вообще ничего яркого в поведении хозяйки замка, того, что ждала Любава после описания Всеславом княгини, заметно не было. Предслава, опустив длинные темные ресницы, сосредоточившись на чем-то глубоко личном, тихо трапезничала. Изящные сдержанные движения, никакого кормления собак под столом, естественно.
Легкий стук привлек к себе внимание новгородки, Сольмир рядом с ней уронил ложку на стол, Любава повернула голову. Понятно, что сказитель ел жур на кислой овсяной закваске с кусочками непонятных овощей исключительно из вежливости, но, бросив на спутника всего один взгляд, девушка удивилась, что он вообще не пронес ложку мимо рта. Гость, забыв обо всем, не сводил глаз с хозяйки замка. Почувствовав пристальный взгляд голубых глаз, Предслава подняла свои глаза и еле заметно, грустно улыбнулась молодому сказителю. Сольмир в очередной раз выпустил ложку из внезапно ослабевших пальцев.
— Мне конец, — прошептал он, кое-как дождавшись конца трапезы, с тоской глядя на дверку, за которой скрылась Предслава.
— Быстрый, мучительный и непоправимый, — тихо согласился с ним Всеслав, — если ты немедленно не возьмешь себя в руки.
Ответа Сольмира Любава не расслышала, потому что к ней подошла служанка и передала приглашение, посетить княгиню.
Та стояла у окна. Стройный силуэт в темной одежде в золотом сиянии солнца, льющемся в горницу.
— Ис полла эти, княгиня, — Любава в пояс поклонилась. — Мое имя Любава.
Предслава улыбнулась давно уже не слышанному приветствию, напомнившему ей времена ее Киевской юности.
— Ты не похожа на Рюриковну, — мягко сказала она, оглядывая рыжеволосую девицу с лицом скорее круглым чем овальным, со слегка вздернутым носиком, с россыпью веснушек на нем, с ямочкой на подбородке. — Кем ты доводишься Ярославу?
— Я довожусь названной сестрой его жене Ингигерд.
Названной. Инга гораздо красивее.
Улыбка опять чуть коснулась красиво очерченных губ княгини. Предслава опутилась на застеленную ярким ковром лавку так легко, как белочка перескакивает с ветку на ветку — лист не шелохнется.
— Садись, Любава…
— Феофановна.
— Кто же твой отец Феофан? Из какого он рода? — продолжала мягко, но последовательно допытываться княгиня. — Расскажи. Я так давно не говорила с родными.
Любава послушно села наискосок от княгини, теребя руками кисточки на концах серебристого пояса, за неимением косы, перекинутой через плечо. Для приема у княгини новгородка сменила, естественно, дорожную одежду на принятый в этих местах наряд из двух туник, и заплела волосы на принятый здесь манер: две косы укладываются на затылке и закрепляются лентами. Прическа ей очень шла, но окончательно косы закреплял Сольмир какими-то сучковатыми палочками. До того, как он вмешался, замучившись наблюдать со стороны за причесыванием своей подруги, у Любавы с непривычки все разваливалось.
Девушка вздохнула и решилась рискнуть, рассказав правду. Даже нескольких минут общения с невероятно женственной княгиней хватило, чтобы понять, что в мужские игры навроде: поиск иностранного посла — дело чести, та играть не будет. Но может пожалеть несчастную, приехавшую на чужбину, отыскать отца.
И Любава подняла глаза, решившись.
— Моих родных отца и мать убили датчане, когда мне было лет пять. Меня случайно нашли в лесу монахи лесного скита, там я прожила несколько лет. И один из них, Рагнар, в постриге отец Феофан, стал моим названным отцом.
— Ах, вот как? — удивленно протянула княгиня. — Тот самый пропавший посол Ярослава Рагнар?
— Да! — Любава неожиданно для себя сползла на колени, прижав руки к груди, закусив до боли губу, чтобы удержать слезы. — Помоги, княгиня, молю тебя. Он, по слухам, очень плох.
— Он тебе так дорог? — все так же изумленно продолжила Предслава. Видимо, боль, которая стояла в глазах этой девицы была ей непонятна. Такая скорбь по отцу. Да и еще по названному.
— У тебя есть жених. Есть, кому утешить тебя в горе…
— Да.