И молодцевато развернувшись, быстро направился к выходу. А Анна проводила его взглядом, ощущая наворачивающиеся на глаза слёзы.
– Дура, – прошептала она, – дура. Зачем я себя обманываю? Он же ни разу не обмолвился, есть ли у него кто или нет.
Бессилие и безразличие накатились на девушку большой волной, что захлёстывает утлую прогулочную лодочку, оставленную в шторм на воде. И волна была такой же серой, холодной и сбивающей с ног.
Анна закрыла глаза, чувствуя, как по щёкам побежали солёные капли. Она развернулась и вошла в дом, а потом, все так же не открывая глаз, направилась к лестнице. Ноги сами собой нашли ступени, и она, даже не споткнувшись ни разу, поднялась наверх, где зашла к себе в комнату и, не разуваясь, рухнула на кровать поверх покрывала, уткнувшись лицом в подушку, и уже тогда разрыдалась во весь голос.
Я тяжело вздохнул. Я совершенно не любил комиссии. Во время комиссии имеет обыкновение случаться то, что в обычные дни не бывает. Порой даже самая большая нелепица оказывается прямо перед носом у ревизоров. Вот ходишь ты изо дня в день и не замечаешь, а они с порога увидят. Так было всегда, что в этом мире, что в Старом Риме. Отличается лишь место действия.
С очередным вздохом я поглядел на сторожку у ворот.
– Часовой! Часовой, твою мать!
Из полосатой будки вынырнуло лицо молодого солдата, часто моргающего с видом испуганного щегла.
Я погрозил ему кулаком.
– Если ревизоров провороните, семь шкур спущу.
Часовой быстро кивнул и исчез в сторожке. Но стоять и ждать времени не было. Я плюнул на землю и зашёл в дом.
Первым же делом нежданных гостей нужно напоить-накормить. И потому я сразу нырнул в обеденный зал.
– Маша!
Кухарка появилась не сразу, а минуты через две. Однако внимание моё приковала не обстановка в помещении, а Настя, сидящая за столом с огромным куском хлеба, разрезанным повдоль. На кусок было обильно намазано варенье, едва-едва не капающее на бежевую льняную скатерть. Тут же на столе нашлась большая кружка чая, от которой наша ведьмочка отливала на небольшое блюдечко и явно с превеликим удовольствием шумно швыркала кипяток.
На девушке был яркий незабудковый сарафан, а волосы подхватывал красивый тонкий ободок. В длинной рыжей косе полыхал, как цветок мака, небольшой бант.
– Настя, – понизив голос, произнёс я, – а ты что сейчас делаешь?
– Чай пью, – довольно ответила девушка, – мамки с папкой дома не было, а я из погреба три горшка варёной ягоды с сахаром умыкнула. Чё я ее, зря собирала, чё-ли?
– А что ты должна делать? – совсем снизив голос, спросил я.
– А чё делать-та? В больнице занятий сегодня нету, этих, как его, пропаданцев нет, уборку и ту делать не нужно.
– Настя, к нам вот-вот инспекция прибудет.
Девушка тут же закашлялась, подавившись надкусанным хлебом, побледнела и выпучила глаза. Только схватив большую кружку обеими руками и приложившись к ее краю, она смогла выдавить из себя несколько слов.
– Барин, чё мне делать-та?
– Для начала приведи себя в божеский вид и оденься в костюм сестры милосердия. При инспекции улыбайся и делай только то, что я скажу. Ясно?
Настя испуганно кивнула и быстро пробежала мимо меня, чуть не сбив. При этом она только и делала, что шептала: «Господи, господи, господи».
Я вздохнул и поднял глаза на появившуюся из боковой двери Машу.
– Ревизоры к нам сейчас нагрянут. На стол накрой самого лучшего. Водки там, икры, мяса. Суп понаваристее сделай.
Кухарка повела взглядом по сторонам зала, словно соображая, что можно использовать под значением слова «там», а потом пожала плечами и исчезла в своей двери.
Выйдя из обеденного зала, я шагнул к стойке дневального, который уже чистил на своём ремне пряжку. Мне только и осталась, что смерить его с ног до головы взглядом, а потом поднять телефонную трубку.
– Дай вызов.
Дневальный оторвался от самозабвенного полирования пряжки и покрутил ручку на телефоне. Из аппарата сразу донёсся мелодично-противный голос нашей телефонистки. Есть такие. Вроде бы все при ней. И внешность, и голос, а все равно возникает ощущение казённой стервы.
– Нуль семь тридцать два, Валентина, слушаю.
– Проверка связи.
– Слышу и разбираю хорошо, – тут же отчеканила телефонистка.
Осторожно положив трубку, я, придирчиво оглядел прихожую, а потом подошёл к двери, ведущей в оружейную. Замок был на месте. Слепок тоже. После того как находчивый Сашка подобрал ключ к помещению, я сперва ругался, на чем свет стоит, пригрозив попаданцу челюсть сломать, а потом вручил парню отдельную печать. Вполне так может статься, что меня не окажется на месте, а отряд снарядить нужно будет.
Кроме того, ко всеобщему удивлению, парень назубок рассказал обязанности дежурного по роте, какие изучали в его мире. Заставив записать слова в тетрадь, я сделал опечатываемую коробку, которую теперь следует сдавать дневальному. А ещё теперь Сашка собственноручно моет пол в оружейке.
Ещё раз проверив слепок, я пошёл наверх. Вроде бы порядок. Вроде бы и придраться особо не к чему. Я только позавчера все проверял сам. И помещения, и учётные книги, и оружие.
