– И что теперь, всем работать, как стахановцам на Беломоре, привлекать собственные сбережения, чтобы «обчеству твоему» сказать было нечего? Не слишком? Правильно ли? – громко возмутившись, спросил Модест Иванович. – Как же ты не поймешь-то! Ты хоть пупок свой надорви – все равно скажут плохое, понимаешь? Не понимаешь? Э-э-э, сосунок. Дело же не в том, кто как работает, а в том, что болтать можно что угодно безнаказанно, понял, без-на-ка-за-но, всем! Раз безнаказанно, то вываливать человек будет в первую очередь гадости и свое злорадство – и в первую очередь на власть, которая за все и всегда в ответе. Скорость, общение, обратная связь – это все только ширма в твоем Интернете для таких валенков, как ты, понимаешь? Ширма! А суть – человеческая тупость в три строчки и помойка. Гигабайты порнографии, мата и пошлятины, миллионы бездарных записей по вопросам, в которых разбираются единицы…
– Но можно и полезное найти в Интернете, и людей можно найти хороших! – воскликнул Павел Ибрагимович!
– Дык, и на помойке много чего найти можно хорошего. Помнится, я мусор вываливаю, а там этот, томик этого, поэт, ети его, запретный был… Забыл. В общем, достал, отмыл и с удовольствием прочел. И что теперь? Помойку на знамя поднять и славных бомжей в пример внукам приводить? Запомни, род человеческий начался с запрета, и семья начинается с запрета, рога, например, мужу не ставить и дитев не обижать, с запрета начинается любой порядок, общество и государство, а любая помойка как явление – это противовположность, все дозволено…
– «Помойка» тоже становится порядком, помойка подчиняется физическим законам, а современная помойка – это целое высокотехнологическое производство! – Павел Ибрагимович был увлечен разговором и таким неожиданным Модестом Ивановичем.
– Во-во! Сделайте сначала свою помойку непомойкой, а если ваша помойка – это теперь высокая политика и я обязан ее бояться, больше чем своего начальника и счетную палату – вон заявление в столе, увольте!
– Так ведь поздно! Что-то надо делать с этим, время вспять не повернешь ведь! – искренне воскликнул Павел Ибрагимович.
– А что тут сделаешь? – развел руками Модест
– Что, что, бастовать! За наше честное имя! Только по-серьезному, а то народ не поверит!
Павел Ибрагимович подпрыгнул от такой своей идеи. Потом заинтересовался, потом почти закричал:
– Не, не за честное имя – засмеют и заклюют! Против всех партий на выборах, и потребовать от них включения в свои предвыборные обещания проекта Федеральной программы по защите чиновников!
Павел Ибрагимович скорчился в кресле от смеха, Модест громко хохотал и трясся, вытирая крупными ладонями глаза и перечисляя сквозь слезы: «стачка чиновников… митинг протеста госслужащих… на демонстрантов чиновников нагнали ОМОН…»
– Только не забывай, Павлуш, народную чиновничью поговорку: мы в ответе за тех, кто нас приручил… Действуй…
Все было интересно в Новые времена. На Востоке чиновники остались классическими последователями Чина. Они много философствовали и были скромны. Периодически Аппарат приносил жертву в назидание своим детям: какого-нибудь служащего прилюдно расстреливали, и жизнь продолжалась. Мешок риса, чувство выполненного нравственного долга и страх сурового наказания были достаточным основанием для стабильного воспроизводства системы. Где-то Аппарат практически соединился с Аппаратом господствующей религии, в общем, все шло нормально. Даже экспансия западной организации и политической моды не поколебала древних устоев Аппарата и, по большому счету, сделала только сильнее Восточный мир.
Запад занимал кучу моего времени. Сначала там, как и везде в Христианском мире, сохранялся баланс божественного и земного. Я был счастлив и даже взял отпуск, когда появилась формула славного Августина: Град Земной отдельно, Град Божий тоже сам по себе. Но потом аппаратное начало стало давить и преобладать. Вместо чудес и святых – все больше интеллектуальных изысканий, вместо слияния с государством – своя игра, вместо того чтобы довольствоваться своей десятиной – блестящие бизнес-проекты. Чего стоит только торговля индульгенциями, а ведь как эффектно задумано, назло Иоанну Патмоскому с его Апокалипсисом, отложенным в туманное и неконкретное будущее: максимально близкая кара Господня в виде адских костров для еретиков и максимально доступное Спасение, за умеренную плату. Я видел, что будущее на несколько веков за этой частью света, и, признаться, увлекся, держа в голове про запас на будущие века Африку. Реформация там, разделение властей, научные сомнения… Постоянно приходилось участвовать в коррекции регламентов и роли чиновников. Восточный опыт с расстрелами и священным нравственным долгом здесь был бесполезен.
