— Говорят, они сделали все, что могли, убрали боль. Может быть, в один прекрасный день сумеют разделить пальцы. Найдут целителя с Высшим Деналом и заставят вашу руку выглядеть и работать как раньше.
— Да, сэр. А пока — ведь это рука для щита, и я могу…
— Тогда почему, во имя Худа, вы валяетесь на тюфяке?
— Гм… да, сэр, нужно найти одежду, и я с вами.
Добряк оглядел ряды постелей. — Полгоспиталя заполнено блеющими ягнятками — лейтенант, вы решили стать волком? Выходим ночью. У нас мало фургонов и, что еще хуже, много носилок и паланкинов — на что стала похожа Армия, а?
— Позор, сэр. Как поживает Кулак Баральта, сэр?
— Потерял руку. Но вот он не хнычет, не плачет и не жалуется.
— Нет?
— Конечно, нет. Он все еще без сознания. Вставай на ноги, солдат. Завернись в одеяло.
— Я потерял браслет, сэр…
— Но на его месте остался ожог, не так ли? Они увидят его и поймут, что вы офицер. А также по суровому лицу.
— Так точно, сэр.
— Отлично. Хватит время тратить. Перед нами работа, лейтенант.
— Так точно, сэр.
— Лейтенант, если вы будете лежать через одно биение моего сердца… я скатаю матрац вместе с вами. Понятно?
— Так точно, сэр!
Она сидела неподвижно, разбросав ноги и руки, как кукла; старая виканка мыла ее, а другая стригла волосы. Они не подняли голов, когда вошла капитан Сорт.
— Хватит и этого, — сказала она и сделала жест выйти. — Прочь.
Заведя заунывные причитания — наверное, проклятия — старухи вышли.
Фаредан Сорт поглядела на девушку: — Длинные волосы мешают зрению, Синн. Тебе без них лучше. Мне своих совсем не жалко. Ты не говоришь — но, думаю, я поняла, что происходит. Итак, слушай. Не отвечай, просто слушай…
Уныло — серый летающий пепел поглотил остатки солнечного света; пыль с дороги клубами расходилась по полям. До Четырнадцатой Армии все еще доходили последние вздохи мертвого города — остатки огненной бури, печальное напоминание выжившим солдатам, ожидающим звуков рога.
Кулак Кенеб поднялся в седло, натянул удила. Вокруг был слышен лишь кашель — и от людей, и от животных. Ужасный звук. Фургоны, полные замотанных тряпками раненых, выстроились на тракте, словно похоронная процессия. Они были закопчены, обуглены, они смердели пожарищем. В одном, думал он, лежит кулак Тене Баральта — лицо его страшно обожжено, целитель ухитрился спасти глаза, но загоревшаяся борода уничтожила большую часть губ и носа, а некоторые куски его тела и вовсе похоронены в общей могиле. Все беспокоились за здравие его рассудка; впрочем, он оставался без сознания. Милость богов… Но там много и других, о, сколь много…
Он заметил, что к нему спешит Темул с двумя всадниками. Викан резко остановил коня, кивнул: — Нигде не можем найти, Кулак. Не удивляюсь — но запомни: у нас были и другие дезертиры, и всех удалось поймать. Адъюнкт приказала отныне убивать беглецов при обнаружении.
Кенеб кивнул и отвернулся.
— Отныне, — продолжил Темул, — виканы не примут от малазанских офицеров приказов иного свойства.
Кулаку пришлось снова поглядеть на Темула. — Кулак, виканы — тоже малазане.
Юноша скривил губы и пришпорил коня. — Теперь они ваша проблема. Высылайте поисковиков, если хотите — но Армия ждать не будет.
Едва он натянул удила, как прозвучали рога. Армия пришла в движение.
Кенеб встал на стременах, оглядел окрестности. Солнце почти село. Слишком темно, чтобы что-то рассмотреть. Капитан Фаредан Сорт и Синн. Дезертиры. "Проклятая капитан. Я думал, она… ладно, я не думал, что она способна…"
И'Гатан ломал людей, ломал сильно — он не думал, что многие сумеют оправиться.
"До конца дней своих…"
Четырнадцатая Армия начала поход, вышла на западную дорогу к развилке на Сотку; за спинками солдат остались пыль, прах и разрушенный город.
Голова ее была змеиной, вертикальные щелки зрачков светились зеленым; Бальзам видел, как болезненно — завораживающий, раздвоенный язык выскакивает из пасти. Толстые космы черных волос извивались, на конце каждой пряди имелась крошечная человеческая головка, разевающая рот в жалобном писке.
Пожирательница Ведьм, Зезорма Раадиль, разодетая в шкуры зебр. Четыре ее руки устрашающе размахивали священными орудиями дальхзонезцев. Бола, кнут, кривой серп и камень. Он никогда не мог понять: куда делись более подходящие орудия смерти? Ножи? Копья? Луки? Кто вообще придумал такую богиню? Чей извращенный, больной, помраченный разум сочинил все эти ужасы? "Кто бы он ни был, я его ненавижу. Или ее. Наверное, ее. Это всегда она. Она же ведьма? Нет, Пожирательница ведьм. Значит, это был мужик, и вовсе не безумный. Кто-то же должен пожирать ведьм"?
Но она приближалась к нему. К Бальзаму. К посредственному ведуну — нет, к негодному ведуну — нет, к простому солдату. Сержанту. Где, Худа ради, его взвод? Армия? Что он делает в саванне родной страны? "Я сбежал оттуда, о да. Пасти скот? Охотиться на диких, злобных зверей и называть это приятным препровождением времени? Не для меня. О нет, не для Бальзама. Я выпил столько коровьей крови, что могу отрастить рога, выпил столько молока, что могу иметь вымя…" — Так изыди, Пожирательница!
