— Возможно. Те, что видят, понимают, что они умерли. Другие не знают этого — потому не видят меня. Осознание своей смерти — страшное дело. Они бегут от истины, они стараются забыть — и тогда я пропадаю и появляюсь. Я лишь мираж. — Он встал. — Скоро мы подойдем с городу, там будут солдаты. Они видят меня, да, они взывают ко мне. Но что я могу сказать, если не понимаю, что им нужно? Они кричат, они будто узнали меня…
— Ты Дестриант Трича, Летнего Тигра, — сказал Резак.
— Трич был Первым Героем. Солтейкеном, избежавшим Резни. Как Рилландарас и Рикктер, Толен и Денесмет. Вы не видите? Призрачные солдаты не поклоняются Тричу! Нет, их бог войны принадлежит к Семерым — тем, что потом станут Семью Святыми. Один из обликов Дессимбелакиса — всего лишь. Я для них никто, Резак. Почему они не оставляют меня в покое?
Резак и Фелисин вздрогнули от взрыва его ярости. Сциллара улыбнулась.
— Ты находишь меня забавным? — вопросил он, гневно взирая на женщину.
— Точно. Глянь на себя. Ты был жрецом Фенера, стал жрецом Трича. Оба боги войны. Геборик, как ты думаешь — сколько обликов у Бога Войны? Тысячи. За все эти эпохи — тысячи тысяч. У каждого племени — свой. Разные, но одинаковые. — Она разожгла трубку, и дым закрыл лицо. — Не удивлюсь, если все эти боги — аспекты одного, и войны — доказательства, что бог безумен.
— Безумен? — Геборик трясся. Сердце словно превратилось в угрюмого демона, решившего проломить изнутри грудную клетку.
— А может, просто ошеломлен. Толпы злобных поклонников, каждый считает истиной свою точку зрения. Вообрази миллион молитв от миллиона поклонников, каждый верит во что-то свое, но все падают на колени перед одним алтарем. Вообрази Священные Писания — ни одно не совпадает с другим, но все "дословно повторяют" речения бога. Вообрази две армии: они режут друг дружку, и каждая во имя одного и того же бога. Кто с ума не сойдет?
— Да, — произнес в наступившей тишине Резак, — а чай-то готов.
Серожаб распластался на камне, поглядывая вниз, на своих жалких спутников. Живот демона был приятно полон, хотя козел все еще брыкал ногами. "Печально. Они не сдружились. Тяжелая дитем красотка мучается от боли и неудобства. Младшая красотка чувствует страх и одиночество. Но явно желает отвергнуть нежную привязанность Серожаба. Ассасин обеспокоен и терзается нетерпением. Почему, не знаю. И жуткий священник. Ах, что за одержимость! Какое неудовольствие! Разлад. Возможно, мне следует отрыгнуть козла и разделить с ними трапезу. Брыкливую трапезу. Хуже несварения не бывало!"
— Серожаб! — крикнул Резак. — Что ты там делаешь?
— Друг Резак. Дискомфорт. Сожалею о рогах.
Семар Дев радовалась, что до сих пор указания карты были верными. Из зарослей кустарника на равнину, покрытую островками лиственного леса среди болотистых лугов и упрямых остатков степи. Два, три дня на север — и они достигнут границы таежных лесов.
Скудной, дикой землей пользовались мелкие группы охотников на бхедринов. Они видели их издалека, натыкались на следы стоянок; однако очевидным было, что дикари — кочевники не желали вступать в контакт. Ведьма не удивлялась: одно только лицо Карсы Орлонга способно напугать любого, а тут еще набор клинков и копий, шкура белого медведя на широких плечах, громадный джагский жеребец…
Бхедрины, дойдя до осиновых рощ, делились на меньшие стада. Семар Дев полагала, что в таких миграциях больших быков мало смысла. Да, сухой и жаркий сезон заканчивался, ночи стали холодными, так что закручивалась и желтела листва на деревьях — но в семиградских зимах нет особой суровости. Больше дождей, впрочем, но не достигающих внутренних районов — Джаг Одхан никогда не менялся.
— Думаю, — произнесла она, — это память о далеком прошлом.
Карса хмыкнул. — По мне, это больше похоже на лес.
— Нет, я о бхедринах. Вон тех здоровенных тушах под деревьями. Похоже, некий старый инстинкт гонит их на север, в лес. Память тех времен, когда зимы приносили в одхан снежные бури.
— Дожди напоят траву, Семар Дев, — сказал Теблор. — Быки приходят, чтобы подкормиться.
— Да, это звучит разумно. Наверное. Радость для охотников. — Несколькими днями ранее они миновали место большого забоя. Охотники отделили часть стада и загнали на край утесов. Разделывать добычу собралось пятьдесят — шестьдесят человек: мужчины рубили туши, женщины разводили костры и навешивали полосы мяса на сушилки. Полудикие псы — скорее полуволки — набросились на Карсу и Семар, едва они подъехали ближе. Ведьма заметила, что у зверей нет клыков — вероятно, их удалили еще в щенячьем возрасте — но собаки все равно казались опасными. Они решили не вторгаться на поле забоя.
Ведьма восхищалась пограничными дикарями, обитающими на краю степи; она полагала, что для них ничего не меняется долгие тысячи лет. О, есть железные ножи и топоры, намекающие на кое-какую торговлю с более цивилизованными племенами востока — но вот лошадей у них нет, что странно. Для перевозки используются собаки. Вместо глиняной посуды — корзины: это понятно, если учесть кочевой, но безлошадный образ жизни.
