Следом, без раздумий, ступил в купальню «царь»: тот, на удивление всё спокойно исполнив, поднялся с батюшкой наверх, чтобы одеться. Кстати, полотенцами они не вытирались, лишь промокнулись. Потихоньку, во главе с примолкшим доктором, остальные тоже стали следовать наглядному примеру: кругом шумно задышалось и закашлялось, послышались вскрики и всхлипы, а худой эпилептик после погружения не столько поднялся, как всплыл, почти недвижим, но всё исполнил исправно.
С тем же намерением не выглядеть «рыжим» и Сане пришлось провести эксперимент над собственной личностью: выяснилось, что это не больше, чем насмешка считать здешнюю воду холодной, та была просто ледяной. И неокрепший ещё толком организм переодетого правоохранителя разом пронзили, еле не лишив сознания, мириады живых невидимых игл.
«Кажись, капец», – не успело в голове пронестись, как в этот невероятный миг и пришла неведомая доселе радость, а всё самое что ни на есть сущее стало лёгким и невесомым, готовым вознести его обладателя в горние высоты. Разве что загорланить-запеть во все лёгкие и оставалось человеку. Но это было бы не то место и время, так что Саня не спеша выбрался наверх, где в необидной толкучке одевшись, и очутился на туманной сонной улице.
А на смену ожидаемо отправилась женская паломническая половина, которая тоже, не отставая от сильной части человечества, вскоре жизнерадостно заохалазавзвизгивала в деревянной купальне святого источника. Обратно все, обогреваемые дивеевским ночным теплом, возвращались по совершенно тёмной дороге притихшие и, главное, с чувством, какое случается, когда рядом одни родные, встретившиеся после долгой и вынужденной разлуки люди…
Как говорится, только и оставалось ахать дяде, на себя глядя: такой вид под всеохватно-колокольный звон открывался на монастырь у прибывших на утреннюю службу паломников, что просто дух захватывало и не отпускало!
Служба началась в зеленоватой громадине Троицкого храма. Едва не вся монастырская территория, окружённая чудными праздничными цветниками, была заполнена духовно-страждущими, прибывшими из разных краёв-областей всё ещё необъятной матушки-родины, а также, выражаясь по-современному, гостей из ближнего зарубежья. Невольно казалось, что всё это являло частичку твоего собственного дома, настолько кругом было уютно и тепло, вдобавок ещё и кем-то надёжно оберегаемо. Не было ни спешки, ни суеты и прочих схожих глупостей, от века ставшими нашими неустанными жизненными поводырями.
Большинство паломников сразу проходили в храм, поднимаясь по широченно-высоким ступеням и охватываемые мгновенным холодком непередаваемого волнения, предчувствия чего-то нового; давно, быть может, с самого рождения ожидаемого.
На самом дворе тоже оставались: отдыхаемо сидели на скамеечках, уйдя в свои думы-мысли, а один паломник вообще, как вкопанный, остановился, вероятно, находясь уже в другой, одному ему ведомой и, судя по изумлённому выражению лица, прекрасной жизни.
А за Преображенским собором, сразу за монастырскими воротами, начиналась канавка Божией матери, где Царица Небесная, по заверению самого преподобного батюшки, незримо появляется каждый божий день, и который также во время оное рек, что все, хоть однажды побывавшие в Дивееве, будут в раю. И это, передаваемое с самого начала поездки из уст в уста, опять было услышано Саней Глебовым на скамеечке у одного из киосков, где он решил временно отсидеться: с вечера не выспался, и ныне представитель несгибаемых внутренних дел откровенно дремал, вполуха слушая шёпот-разговор двух благообразных, очень опрятных старушек.
Похоже, все приехавшие с ним без остановки утянулись в храм, с раннего утра не выказав не только ни капельки усталости, а наоборот: были настолько радостны, ровно в кои-то веки дождавшиеся чего-то главного, ещё неизведанного. Даже доктор стал как вся эта странная компания, не говоря уже о «царе» или самом попе, который так и летел, направляясь на утреннюю службу. Ведь нудно же один бубнёж непонятный слушать: что им там всем, мёдом намазано?
Однако и дремать не хотелось, хотя всё кругом к подобному мероприятию располагало. Никто никому не мешал, благодать одна и только. Кстати, нельзя не отметить, что во всём происходящем нашлась и капелька пользы отдыхающему: впервые не хотелось ни о чем думать и переживать.
Подступало к душе молодого парня то самое состояние, что так безукоризненно выверено русским гением: «…но есть покой и воля». И дышалось ему, правда святая, и вольно, и покойно. А ноги уже сами незаметно подняли и несли к широченным гладким ступеням – туда, к открытым храмовым воротам, – не в новую ли уж жизнь, парень, голова твоя садовая, чего-нибудь да думает?..
