Человек я азартный и потому полностью отдался зову предков, когда у меня появилась возможность насадить сад. День и ночь торчал я с лопатой, и, в общем, многое удалось. Вот уже почти десять лет я на дачу ни ногой, а по нескольку мешков яблок и ящиков слив сын оттуда привозит.
Я же не езжу, потому что боюсь разрыдаться, когда увижу, как зарос и одичал мой сад! Сад нуждается в постоянном, ежедневном уходе, как ребенок. Он страдает, как человек. Он же живой...
Ну не будем о грустном.
В пору, когда все у меня в саду цвело и пахло, росло и благоухало, пропорционально пролитому под корни поту, увязался за мной и Богдан Борисович. Км у в то время было около пяти лет.
Он таскался за мной по саду с корягой значительно выше себя.
— Дерево буду садить, чтобы апельсинки выросли.
Как крот, он изрыл ямками весь сад и наконец
угомонился, воткнув корягу в какую-то яму и припалив ее кирпичами. Это сооружение он долго поли-пал вонючей водой из бочки и так преуспел, что жене пришлось его всего со штанами и рубахой вместе отстирывать в корыте, чтобы избавить от травяной зелени и запаха гнилой травы.
Вечером он несколько раз выбегал в темный сад смотреть, не выросли ли на коряге апельсины. Этот фрукт в те годы был страшным дефицитом, впрочем, как и все остальное.
После того как Богдана уложили спать, я уехал в город, в «продотряд», как это называлось, и собирался вернуться с первой электричкой.
Нагрузившись мясом, макаронами, крупами и т.п., я ранним утром двинулся обратно. И вдруг у самой платформы — очередь: «выбросили» апельсины. Только по два килограмма в одни руки! Но мне этого вполне достаточно.
Рысью примчался я к дому.
— Богдан спит?
— Спит еще!
Схватил садовый нож, заточил сучки на коряге и насадил на них апельсины. Не могу сказать, что спокойно сел пить кофе. Меня так и подмывало разбудить мальчонку. Единственно, на что хватило ума, — приготовить фотоаппарат.
Богдан проснулся, умылся и, поглядывая на туман, цеплявшийся за ветки, склонявшиеся до земли иод тяжестью зреющих яблок, на улицу не собирался. Он урчал, сидя на полу и разводя бесчисленные свои машинки. Наконец жена не выдержала:
— Данечка! Ну-ка посмотри... по-моему, там что то выросло...
— Где это?
Богдан сунулся к окну! Ахнул! Проталкиваясь чо рез нас, как через стволы деревьев, понесся к двери.
— Сапожки! Сапожки!
Какие там сапожки! В одних колготках он выскочил в сад. И замер перед апельсиновым деревом, где, как гантели или клизмы, светились апельсины.
Я успел щелкнуть аппаратом. И мне удалось запечатлеть ту святую веру в его глазах, с какой он смотрел на свое вознаграждение за тяжелый труд, на выросшие апельсины.
Минуту он ходил вокруг дерева. А потом так же стремительно промчался мимо меня и вернулся с корзинкой. Бережно, стараясь не повалить «апельсиновое дерево», стал снимать и укладывать в корзинку плоды. Он терпеливо съел гречневую кашу с молоком. Потребовал, чтобы его нарядили в его любимые красные штаны, и, взяв меня за руку, скомандовал:
— Идем в гости! Всех апельсинками угощать!
Мы двинулись по знакомым. И в каждом доме с порога Богдан возглашал:
— У меня апельсинки выросли! Попробуйте.
Но из города уже вернулись многие, и почти у всех на столах лежали золотые яблоки.
— И у нас выросли! — говорили хозяева.
Мучительно ища поводы для угощения, Богдан говорил:
— Но у меня же вкуснее! Мои же с дырочками.
Он помнит эту историю. И утверждает, что еще долго верил, что на его дереве апельсины выросли за одну ночь. И в эти минуты в долговязом, без малого двухметровом мужчине мне видится тот махонький в мокрых по колено от росы колготках и святой верой в глазах... И слышится его голосишко:
— Моих апельсинок попробуйте, мои вкуснее, они с дырочками...
Торопитесь рассказывать детям сказки. Дети так быстро вырастают!
Улица, на которой я отхватил себе недвижимость, 1925 года постройки, носила имя великого поэта. Но итого названия добрые поселяне не употребляли, и в народе наша улица звалась «там, где дом с велосипедом» .
Я долго расспрашивал: где же этот дом и почему он с велосипедом? Но никто ничего толком ответить пе мог, пока один старожил не сказал:
— Ну, ты даешь! Как раз вспроти твоего дома и есть с велосипедом.
И поведал историю постройки этого чуда архитектуры и общественного труда.
В этом доме жила стойкая когорта чувашей или мордвы. Две вещи я так и не узнал, общаясь, соседствуя и приятельствуя с ними годами. Первое: сколько же их, и второе: кто из них кому кем доводится. По моим наблюдениям, в доме летом проживали две или, может, три семьи. Но каждое воскресенье число их удваивалось, учетверялось и ушестерялось. Хотя сосчитать их очень трудно. Чуваши все коротенькие, головастые, скуластые и черноволосые. Поначалу подкупали их трудолюбие и родственная спайка.
Правда, потом я заметил, что работают они хотя и много, но плохо, а родственная спайка, скорее всего, совместная попойка. Потому что в начале и в конце каждой общественной работы немерено выпивалось водки, самогонки и браги.
