Грязные и мокрые чуваши копались в огромном котловане, как первостроители московского метро. Но природа оказывалась сильнее их трудового энтузиазма, и яма росла не в глубину, а в ширину. Одновременно росла и оплывала, покрывая собою все живое на участке, гора глины. Сначала шла рыжая, а затем синяя, когда-то давшая начало виноградовской фарфоровой мануфактуре. Вскоре весь огород и чахлый сад были завалены землей, поднятой из котлована. Мой сын, которого привезли из города, долго смотрел на яму, уже напоминавшую кратер вулкана, и задумчиво изрек:
— Тута кабутто наипланетянины жили...
Сами чуваши уже сильно напоминали «наиплапетян» сине-коричневого цвета от глины, с воспаленными красными глазами от водки и трудового усердия.
Неизвестно, чем бы кончилась грандиозная стройка, если бы котлован, подступивший к самому дому с велосипедом, не разросся в сторону дороги, и если бы в него не поехал забор и часть деревянного тротуара.
Приехавший наконец председатель сельского сонета не решился покинуть открытый газик. И стоя в нем, матерился и орал так, словно поднимал дивизию в «последний и решительный»...
Через несколько часов приползли два бульдозера. А сильно пьяных чувашей, заготовивших на этот случай бутылки с керосином, по наущению соседа Славки утихомирил участковый. Один на двадцать восемь населенных пунктов, он прикатил на мотоцикле и произнес волшебную фразу: «А вот я вас, сволочей!»
Чуваши воспаленными глазами смотрели, как, деловито урча, бульдозеры уничтожали плод их трудового порыва. Они стояли плотной полуголой кучкой и сильно напоминали бы памятник партизанам из крымских катакомб «Непокоренные», если бы вся монументальная группа привычно не покачивалась.
На этом очередная эпопея закончилась. И жители четвертого поколения дома с велосипедом таскают воду из общественного колодца, вероятно, с генами от своих дедов и бабушек восприняв отвращение к строительству водозаборных сооружений.
Сосед Славка — непререкаемый авторитет для чувашей из дома с велосипедом. Неизвестно, что тут и I рало первую роль, то ли давнее родство, то ли профессия Славки — электромонтер (а они ничего в электричестве не понимали), то ли рост (он примерно ни две головы выше самого крупного чуваша), то ли его принадлежность к титульной нации или его неистребимое откровенное презрение к умственным и физическим способностям чувашей.
На мой неискушенный взгляд, алкаш и сукин сын Славка мизинца не стоил любого из чувашей. Они обладали такими чертами характера, которые любой народ готов приписать себе. Чуваши — добрые. Они всем скопом кидались помогать соседям в самых грязных и тяжелых работах, искренне радовались чужому счастью и слезно сокрушались чужому горю. Никогда, ни за что они не взяли бы за свою помощь деньги и, даже получив в знак благодарности поллитру, не волокли ее домой, а тут же раскупоривали, делясь с угощавшими. На них можно без опасения оставить детей и быть уверенным, что накормлены и умыты ваши ребятишки будут наравне с чувашатами; они никогда не взяли чужой нитки или тряпки с забора, их ребятишки сутками носились по деревне, отыскивая человека, обронившего, по их понятиям, ценную вещь, и никогда не присвоили бы ее себе. Что находили смешливые и стыдливые чуваши в тупом и дебиловатом хаме Славке, непонятно. Но они ничего не делали, не спросив у него совета.
Сволочь Славка же за советы всегда получал жидкую валюту, которую выпивал в гордом одиночестве.
И чуваши, сами не дураки выпить, восторженно задрав головы, смотрели, как ходит кадык на Славкиной шее, когда он высасывает, в один прием, поллитру «из горла». Глаза их сияли, как у детей в цирке, глядящих на канатоходца или фокусника.
Во дворе дома с велосипедом росла огромная старая береза. При ветре с нее сыпались сухие коряги, а все лето разнообразная дрянь, угнездившаяся в коре, пожирала все, что росло у чувашей на огороде. Трухлявая береза раскачивалась и грозила снести несколько телеграфных столбов при падении, но чуваши ее не трогали, потому что на березе было несколько вороньих гнезд и там были птенцы.
Наконец в октябре, после того как осыпались с дерев златые листья, они толпою подступили к Славке и, поднеся ему ритуальную поллитру, упросили подобно пращурам нашим: «правити и владети», и смысле взять руководство при спиливании березы.
Несколько умелых мужиков советовали чувашам залезть на дерево и потихоньку, начиная с вершины, ветку за веткой, спилить и спустить на землю. Вероятно, затем и обратились чуваши к Славке, поскольку у него имелись крюки для ног, называемые «кошки», на которых он лазал по деревянным столбам. По Славка изрек: «Херня!», и чуваши безропотно покорились.
— Аккурат между столбами и домом ляжет, — уверил он, выстраивая чувашей подобно бурлакам на Волге с картины Репина. При этом количество матюгов, которыми Славка наградил каждого из участников драмы, вряд ли уместилось бы у них за пазухами.
