«Вообще говоря, Абвер пришел к выводу, что всех лиц, прикасавшихся или участвующих в религиозно-духовной жизни населения, более целесообразно использовать в качестве источников информации, чем как штатных агентов. Там они оказывали ценные услуги, часто даже не отдавая себе отчета в этом. Как правило, некоторые стороны работы агента в контрразведке противоречили их религиозным и нравственным убеждениям, а потому их и не использовали в качестве агентов».[543]
Помимо ведения активной пропаганды и сбора сведений о политическом и экономическом состоянии районов, Православная миссия, по предварительным данным, передала в руки немецких контрразведывательных органов 144 диверсанта и подпольщика, проводивших активную борьбу против немцев.
Согласно показаниям секретаря управления Миссии Н. Жунды, в июне 1942 года он впервые посетил по вызову псковскую СД, где ему сказали, что Миссия должна проводить работу по выявлению советского подполья, главным образом в Псковском, Карамышевском и Середкинском районах:
«На мои наивные возражения, что она не подходит для священников, сотрудник СД не обратил внимания и просил передать начальнику и другим членам «Миссии», что если священники сами не в состоянии выполнить эту работу, то пусть порекомендуют светских лиц, с которыми СД могла бы вступить в связь».[544]
Этот разговор был обсужден в Миссии только в конце июля и вызвал неоднозначную реакцию. В результате управление Миссии не решилось идти на прямой конфликт с немцами, но и не стало открыто отвергать требование СД. Было решено не издавать циркуляра, а вызывать священников и благочинных лично в канцелярию Миссии и информировать их о предложении СД. В итоге дело затянулось на месяцы и не дало почти никаких результатов.
Среди миссионеров нашелся один (псаломщик Виталий Караваев), недовольный таким решением. Он написал донос митрополиту Сергию, что управление Миссии отказалось сообщать сведения о советском подполье и «вообще подвергает критике действия экзарха». Митрополит, получив это сообщение, объявил строгий выговор руководству Миссии, а специальным циркуляром от 15 сентября 1942 года даже временно распустил ее управление.
Тем не менее прибывших по вызову в Псков в общей сложности 18 священнослужителей лишь проинформировали о задании СД и предложили действовать в отношении его выполнения «по личному усмотрению без всяких письменных обязательств».
11–14 декабря 1942 года экзарх приехал в Псков, и после его бесед с представителями СД они уже больше не требовали от Миссии представлять сведения о появлении подпольщиков и других неблагонадежных лиц. Митрополиту удалось убедить оккупационные власти, что более целесообразно поступление письменных отчетов священников о встречах с подпольщиками непосредственно к самому экзарху.
Практически в каждом городе и населенном пункте, где имелись церковные здания, население при помощи листовок и плакатов созывалось «на открытие Божьего храма». Под Брянском церковь, открытая местными жителями без согласования с немцами, была закрыта. Свои действия оккупанты объяснили тем, что «большевики в этом храме имели склад, а местные жители его разграбили. Нельзя начинать святое дело, возрождение храма, с тяжкого греха воровства!».[545]
Данная политика проводилась по ряду причин. Во-первых, экономически она мало затрагивала интересы Вермахта и Германии. Во-вторых, церковный амвон был идеальным местом для проведения пропаганды и, в-третьих, это была хорошо задуманная контрпропагандистская акция, ибо в первые месяцы войны советская сторона по инерции считала Церковь своим злейшим врагом.
В сентябре 1941 года вышло распоряжение немецкого командования, по которому все материальные затраты на содержание культовых зданий ложились на плечи местного населения. Оккупанты ограничились лишь демонстративной передачей верующим некоторых церковных ценностей, таких, как, например, икона Тихвинской Божьей Матери.
