— Харот войнала! — на него с прищуром глядел широкоплечий дайк. Даже не зная языка, Шматов легко догадался, о чем говорит верзила. Скорее всего, советовал заткнуться. Даже не вставая, Потап легко достал бы его пяткой в грудь или челюсть, однако разумнее было стерпеть и промолчать. Дайков в клетке сидело аж шестеро человек, что для одного раненого россиянина было явно чересчур. Седьмым был, президент «Уральских Сладостей», но на его помощь рассчитывать вряд ли приходилось. Валерия Васильевича минувшие события существенно подломили. Если в первый день президент «Уральских Сладостей» еще пытался храбриться, то после того, как их бесцеремонно разделили, засадив в клетки с отбросами местного общества, он основательно сник. Видно, не сиживал никогда в обезьянниках, да и нужду ветхих бараков времен пятидесятых видывал разве что по телевизору. А вот дайки, пусть и пленные, напуганными вовсе не казались. Швыряя на деревянные половицы маленькие, грубо обточенные камушки, они играли в какую-то азартную игру, то и дело громко хохотали. В отличие от своих вольных собратьев, все они были неряшливо обриты, да и наряд их свежестью отнюдь не блистал — рваные штаны-шаровары, ветхонькие халаты, вместо чалмы — тряпичный цветной поясок вокруг черепа. Кое у кого из сидельцев не хватало на руках пальцев, а на шеях или в ушах висели шнурки с человеческими ногтями. Насколько успел разобраться капитан, именно так выглядела местная уголовная братия. Конечно, он не мог знать всех подробностей, однако предполагал, что сразу после начала боевых действий вся эта шваль устремилась следом за армией дайков, благо в богатых городах Томусидо было чем поживиться. Собственно, такие вещи творятся в любых конфликтах, и рядом с воинами всегда ошивается немалое количество шакалья, вороватых маркитантов и прилипал. Только мародеры — они и в Дайкирии мародеры, а потому местные блюстители правопорядка не слишком церемонились со своими соплеменниками, сажая в те же клетки, в которые толкали чужаков.
Как бы то ни было, но Махат-Хала сдержал свое слово только наполовину. Их действительно не тронули, однако и выпускать на волю не стали. Вместо этого сдали первому встречному патрулю, а уж патрульные, особенно не разбираясь, скоренько засадили пленников в железные клетки. Так началась их жизнь в клетках…
Жарко палило солнце, пара угрюмых буйволов мерно вышагивала по утоптанной дороге. Могучие животные словно и не замечали пристегнутой к хомутам тяжести. Увенчанные кисточками хвосты унылыми метрономами хлестали по вздувающимся бокам, отгоняя вьющихся кровососов, гигантская клетка, в которой везли пленников, громко поскрипывала деревянными колесами, часто подскакивала на встречных колдобинах. Вероятно, именно этот треск Шматов и услышал в своем неласковом сне. Да и какие другие сны могли привидеться при такой тряске? Арба, приютившая решетчатое узилище, не имела ни рессор, ни подшипников. Колеса — и те были сбиты из толстых, грубо опиленных досок. Оставляла желать лучшего и дорога, по которой ехали пленники. Было ясно, что полированный асфальт Томусидо остался позади. Уже третий день они катили по земле, названия которой Шматов и теперь не желал принимать ни разумом, ни сердцем. Судя по всему, их увозили вглубь Дайкирии — той самой, о которой рассказывал комендант. По краям дороги тут и там возвышались виселицы. Глядеть на покачивающихся под ветром покойников было страшно, и даже привычные ко всему дайки спешили отвернуть головы. Того же президента «Уральских Сладостей» немедленно начинало выворачивать наизнанку, и чтобы не запачкать пол, он изо всех сил вжимался лицом в прутья. Сам Шматов на покойников глядел равнодушно. Страшнее того, что случилось с ними, быть уже не могло. Даже выведи его из клетки под меч местного палача, он и тогда бы не ужаснулся. Принять быструю смерть было проще, нежели терпеть затянувшуюся неизвестность. Рот капитана милиции давно пересох, язык напоминал шершавый кусок пемзы. Поморщившись, он удобнее переложил перебинтованную руку, кое-как сел на полу и хмуро огляделся.