Я, как всегда от этих слов, опустил голову и почувствовал жар во всём теле. И хотя пригнулся как под тяжестью каменной глыбы, но занял указанное мне место и приступил к ужину. Потом мы с Рональдом погуляли в окрестностях дворца, я узнал, что работает он в Совете министров – один из заместителей Председателя. Курирует мелиорацию и ещё какие-то важные отрасли сельского хозяйства.
Спать легли рано, а уже в начале четвёртого нас подняли. Внизу был накрыт завтрак, но Рональда позвал Председатель, который тоже приехал на охоту, и я один в столовую не пошёл. Ждал своего товарища, но он не появлялся. Куда идти, где и как охотиться, я не знал. И охотников, кроме генерала Холода, подполковника из СМЕРШа и Рональда, тоже никого не знал; хотел уже идти к лодочной стоянке и там во всём разобраться, но из темноты, сгустившейся к рассвету, выступил человек с ружьём за плечом, обратился ко мне по-русски:
– Нелепеску не будет, он занят – пойдёмте со мной.
По дороге сказал:
– Я – Чаушеску, будем знакомы.
Я тоже ему представился.
– Вы работали со Сталиным?
– Да, с генерал-лейтенантом Василием Иосифовичем.
– Вы генерал-лейтенант? Такой молодой, а уже такой высокий чин?
– Нет, нет, я – капитан авиации, бывший лётчик.
Мой спутник согласно кивал головой; говорил он по-русски плохо, ещё хуже, чем Нелепеску, и, конечно, не всё понимал из моей речи; скорее всего, он так и не понял, кто это генерал-лейтенант? И почему Сталина я называю Василием Иосифовичем. Для него я помощник Сталина, а Сталин может быть только один. Всё это я понял ещё там, в столовой, где на меня смотрели как на президента Америки; они все слышали звон, но плохо понимали, где он; принимали меня чуть ли не за самого важного человека, стоявшего у плеча Сталина. Да, думали они, таким был этот молодой человек, но Сталин умер, и я попал в опалу, теперь вот с ними, и им очень интересно быть в моём обществе, они всюду будут об этом говорить. И этот… главный комсомолец Румынии. Ему тоже не нужен никакой Василий Иосифович; ему важно по приезде домой сказать, что охотился с помощником Сталина, с самым главным помощником, любимым и единственным…
Я знал: Чаушеску курировал в партийном руководстве Румынии молодёжь. А ещё мне о нём Чернов сказал: «Он – паукерист, любимец Анны Паукер, пользуется большим доверием у наших обжидовленных, примасоненных верхов». Мне уже тогда эта короткая информация о многом говорила. Я знал, что Анна Паукер – это Троцкий в юбке, она боролась за высший пост в Румынской коммунистической партии, но, как в своё время и Троцкий, потерпела поражение. Её вывели из состава политбюро, а затем и лишили членства в ЦК партии. Как и Троцкого, её бы выслали, но Москва за неё заступилась, за ней оставили особняк в Бухаресте, автомобиль с персональным шофёром и многие другие привилегии. Чаушеску будто бы и сейчас посещал её и в молодёжной политике тайно протаскивал идеи паукеризма, поругивал Советский Союз, ориентировал юношей на Запад. И ещё я слышал, как в нашей редакции Чаушеску называли Чау.
«Хорошенькое соседство мне подвернулось», – думал я, следуя за своим спутником. А Чау подвёл меня к лодке, предложил сесть на корме. И по тому, как он искал ключ в связке своих ключей, открывал замок на цепях, державших лодку у берега, я понял, что лодка за ним закреплена или его собственная. Но вот он бросил цепь к столбику и оттолкнулся. Лодка, шурша камышами, понесла нас, как я вычислил по звёздам, строго на север.
Рулевым веслом я прощупывал глубину. Она была не больше метра, иногда доходила до роста человека. Вспомнил чей-то рассказ о сильном ветре, поднявшемся на озере, когда тут, в осеннее время, был самый разгар охоты. Ветер вздымал высокие волны, разметал по озеру лодки, а две из них опрокинул, и четыре человека погибли. Я подумал: «Надо им было держаться за лодки, и тогда бы они уцелели».
Плыли мы быстро, Чау был молод, силён и будто бы демонстрировал мне свою силу. У бортов с шумом проносился назад камыш, над головой кружились и летели куда-то звёзды. Небо делилось на две части: первая – восточная, голубела и звёзды на ней мерцали слабо, лишь остророгий месяц сверкал перламутровой белизной, не желая меркнуть под лучами ещё невидимого, но уже тянувшего кверху свои руки солнца; вторая часть – западная, ещё тёмная, холодная и ярко сверкавшая звёздами.
Временами заросли камыша редели и мы выносились на открытую часть озера; вода под вёслами была чёрной, как дёготь; от лодки, расширяясь, тянулись две полосы, похожих на канаты.
Чау молчал, а я, запрокинув голову, смотрел на небо, пытаясь уловить момент просветления и появления у горизонта багровой полосы рассвета. Чау бросил вёсла и тоже стал смотреть на небо. Тихо проговорил:
– Я люблю момент, когда идёт солнце. Мне не надо убивать утки, мне их жалко, я люблю сам процесс.
– Вы хорошо говорите по-русски. Вы у нас учились?
– Мало, мало. Слушал лекции партийная школа, но часто был в Москве. Там говорил, много говорил.
Помолчал, а потом добавил:
