– Поздравляю, старик! Ты забил гол с первой подачи.
А Панна пододвинулась ко мне со своим стулом:
– Молодец, Иван! Я знала, что дело у тебя пойдёт. С первого взгляда поняла: хороший парень. Ты же фронтовик.
Протянула мне руку, добавила:
– Если уж сам редактор в номер отослал материал, значит, быть тебе спецкором. Жаль только, что сидеть уж ты со мной рядом не будешь.
Не знаю, что было бы для меня лучше: выиграть миллион рублей или напечатать очерк «Трубицинская атака»? Эта небольшая зарисовка из жизни авиаторов той поры, которую я помимо своей воли сделал по всем законам малого литературного произведения, то есть рассказа, явилась ключиком, открывшим двери в волшебный мир не только большой журналистики, но и большой жизни. Меня узнали. Моя фамилия, как и фамилия воздушного аса Трубицина, запомнилась едва ли не всем людям, служившим в то время в частях и штабах Военной авиации. Тут можно вспомнить чьё-то крылатое выражение: «Герой не тот, кто совершил подвиг, а чей подвиг описан». Амбразуры дотов закрывали многие солдаты, но мы знаем Александра Матросова, – о нём написан очерк; много партизан и партизанок повесили немцы во время войны, но в памяти нашей осталась Зоя Космодемьянская – о ней журналист Лидов написал очерк «Зоя». Мне скоро дадут задание написать о Гастелло, и я, изучая о нём материал, узнаю, что есть сотни случаев, когда лётчики-герои направляли свои горящие машины, а случалось, что и не горящие, в скопление врага, и о многих из них писалось в газетах, но лишь капитан Гастелло врезался нам в сознание – потому что о нём не только было написано, но журналисту удалось написать о нём ярче, чем писалось о других.
Мой очерк дал мне крылья: я получил право быть в журналистике, говорить со всеми на равных, претендовать на газетную площадь, за которую в центральных газетах, как, впрочем, и во всех других, идёт постоянная и подчас драматическая борьба.
На следующий день я пришёл в редакцию и увидел в коридоре у стены группу людей. Тут был щит, на котором каждый день вывешивались слева «Лучший материал номера», в середине «Лучший материал недели» и справа – «Лучший материал месяца». В этом разделе висел вырезанный из газеты мой очерк. Между прочим, до конца месяца оставалось два дня, и я спросил у стоявшего рядом капитана:
– А если завтра появится материал ещё лучший?
– Не появится, – ответил тот, – в этой колонке и вообще-то материалы появляются очень редко. Вон там, где «Лучший материал номера», вывешивают каждый день, а здесь… давно не было.
После обеда к нам в отдел зашёл человек с погонами инженер-полковника, вежливо поздоровался со всеми, а мне сказал:
– Капитан, прошу вас, зайдите ко мне на минутку.
– Сейчас?
– Если можете – сейчас.
Я обратился к Игнатьеву:
– Разрешите?
– Пожалуйста, – буркнул он недовольно.
Я поднялся и пошёл за полковником. Вошли в комнату, над дверью которой я прочёл: «Начальник отдела боевой подготовки». «Боевики… гаврики», – вспомнил я. И ещё я уже слышал, что этот отдел – главный в редакции, здесь работают опытные маститые журналисты. И что самая младшая должность у них – подполковничья.
– Соболев Павел Николаевич, – представился мне инженер-полковник. И начал с вопроса:
– Вы какое училище кончили?..
– Грозненскую авиашколу. Получил аттестат штурмана военной авиации. Раньше нас называли летнабами – лётчиками-наблюдателями.
– У вас есть опыт боевой работы?
– Почти нет. Я сделал всего несколько боевых вылетов. Потом попал в резерв, а из резерва в Бакинское Училище зенитной артиллерии. За четыре месяца нас сделали огневиками.
– Странно! Тут, скорее всего, вредительство. В генеральном штабе были у нас масоны, – они, конечно, вредили.
Так впервые я услышал слово «масон». Высказал и сам предположение:
– Америка поставила нам мудрёные пушки – «Бофорсы», командирам нужны были знания высшей математики, так я думаю, из этих соображений нас, лётчиков, и ещё группу подводников и отобрали. Я потом стрелял из «Бофорсов» – громоздкие это были системы, хватили с ними горя.
– Может быть, и так. Но не исключаю и вредительства. Я в годы войны служил начальником вооружения воздушной армии, хватал за руку масонов. Зловредная это была публика.
Я ничего не сказал об этой «публике», поскольку не знал о её существовании, но, забегая вперёд, замечу, что с полковником Соболевым мне суждено было общаться до самой его смерти в 1965 году, многое я узнал от этого человека, многим ему обязан. Тогда же без дальних предисловий он мне сказал:
– Ну, вот – авиацию вы знаете не понаслышке, а теперь ещё выяснилось и писать умеете – вам и сам Бог велел служить в нашем отделе. Будете старшим литературным сотрудником ведущего отдела, это должность подполковника. Тут и зарплата повыше, и звание вам присвоим. А?.. Соглашайтесь.
Я был на седьмом небе, едва сдерживал радость и без всякого кокетства кивал головой:
– Да, конечно, мне лестно, однако справлюсь ли?..
– Ну, вот и отлично. С главным редактором я уже договорился, он сам предложил эту идею; пойдёмте, покажу вам место.
