Полковник при этом заметно покраснел; он был молод и скромен. На груди его было четыре боевых ордена и золотая звезда Героя Советского Союза. Внешностью он походил на Печорина: тёмные с синевой глаза, прямой аккуратный нос, чёрные усики. На вид ему было лет тридцать пять.
– Пойдёмте, покажу столовую: вы можете приходить в любое время дня и ночи – вас накормят. У нас тут ночные полёты, и столовая работает круглосуточно. Потом отвезу вас в гостиницу. Вам всем приготовлены номера.
Лётная столовая находилась в полуподвальном помещении при штабе дивизии, а гостиница в центре города, куда мы тотчас же и приехали. Мне дали ключ от номера, полковник прошёл со мной, спросил:
– Нравится ли?.. Ну, вот и отлично! Завтра привезу сюда пятёрку, им тоже приготовлены номера, а потом прилетит и генерал Сталин.
Я рассказал полковнику о своём задании, и он сразу назвал имя лётчика, который стал политработником эскадрильи: капитан Радкевич. И в нескольких словах обрисовал портрет этого человека: фронтовик, сбил восемнадцать вражеских самолётов, Герой Советского Союза – любимец полка. И заключил:
– Вы с ним познакомитесь и увидите сами.
На том мы и расстались.
В тот день я ужинал в гостиничном ресторане, не торопясь ел, пил клюквенный лимонад, смотрел, как танцуют латыши. Неожиданно ко мне подошла совсем юная девушка и с заметным акцентом проговорила:
– У нас так принято: на первый вальс дамы приглашают кавалеров. Я вас приглашаю.
Я поблагодарил её за то, что она выбрала меня, и подал ей руку. Потом я не танцевал, и её никто не приглашал, а под конец снова заиграли вальс и я к ней подошёл. Она с благодарной улыбкой поднялась мне навстречу, а во время танца сказала:
– На дворе такая тёмная ночь, а я боюсь одна идти домой. Проводите меня, пожалуйста!
– Конечно, конечно, – согласился я. – Я вашего города совершенно не знаю, но, надеюсь, не заблужусь.
И действительно, ночь была тёмная – хоть глаз выколи, дул холодный ветер, а вдобавок ко всему ещё и короткими зарядами налетал дождь. Мы шли по узенькой улице вниз по склону, и нас окружал такой мрак, будто мы были на дне колодца, прикрытого плотной крышкой. Но вот впереди точно змейка блеснул весело журчащий ручеёк и на его берегу на невысоком холмике чернел дом – к нему и подошла моя спутница, которую, кстати, я ещё и не знал, как зовут. Она взялась за ручку калитки, а я поспешил сказать:
– Как я надеюсь, мы дома и позвольте пожелать вам спокойной ночи.
– Нет! – схватила она меня за рукав, – мы пойдём в дом и будем пить чай.
– Нет, нет, теперь поздно, а к тому же я и не хочу ни есть, ни пить.
– Нет, пойдём!
И как раз в этот момент из темноты выступил мужчина и тоже сказал:
– Мы будем рады гостю, проходите.
Делать было нечего, и я прошёл в дом.
В доме меня посадили за стол у окна, и как у нас, у русских, под иконами. Только иконы у них были другие, и не было деревянных окладов, золотых и серебряных узоров, а со стен из полумрака на нас смотрели насторожённые глаза каких-то стариков в тёмной глухой одежде. У стола хлопотала пожилая женщина, ей помогала моя барышня, а на лавке, выплывшие откуда-то из тёмных углов, расселись четыре молодых мужика; очевидно, как я решил, братья моей девицы. Но я заметил, что ведут они себя странно, почти на меня не смотрят и говорит со мной один, мужик лет сорока с реденькой рыжей бородкой:
– На дворе пошёл сильный дождь, мы вас не отпустим, будете ночевать у нас.
На столе появилась бутылка водки, и этот старший налил мне целый стакан, но я его отодвинул:
– Я нахожусь на службе и спиртного не пью.
Меня стали уговаривать, но я решительно отказался. Говорил:
– Я был на фронте, пить было некогда, и я этому занятию не научился.
Потом мне показали постель, и я стал раздеваться. Повесил плащ и фуражку у двери – так, чтобы видеть их из своего угла. Ложится не торопился. Внимательно наблюдая за мужиками, всё больше укреплялся в подозрении, что они что-то замышляют, и решил усыпить их бдительность. И как только я беспечно проговорил, что остаюсь у них и стал раздеваться, они, один за другим, ушли в соседнюю комнату. Прильнул ухом к дощатой перегородке, уловил приглушённую речь, где слышались слова: «пистолет и документы…» Тут же, не медля, схватил плащ и фуражку, скользнул за дверь.
Не стал открывать калитку, а перемахнул через забор и бегом устремился вверх по улице.
Минут через пятнадцать я был в гостинице.
И то ли психологический стресс тому причиной, то ли дорожная усталость, но спал я на этот раз до двенадцати часов и вряд ли бы ещё проснулся, если бы в номер не застучали. Открыл дверь и увидел перед собой, – вот уж кого не ожидал! – товарища по Грозненской авиационной школе Лёху Воронцова. Он был в плаще и в погонах полковника. И первое, о чём я подумал: «Воронцов?.. Полковник?..» Но сказал другое:
– Ты? Какими ветрами?
– Ванька, чёрт! Не рад что ли? Дай же обниму тебя!
Стиснул в объятиях – у меня затрещали кости. Он и раньше был выше нас ростом, могуч, как медведь, теперь же и совсем казался богатырём и будто бы округлился в плечах и животе.
