Новых машин было пять или шесть, летали на них самые лучшие пилоты: полковник Афонин, командиры полков, эскадрилий, – летал с ними и недавно назначенный комиссаром эскадрильи капитан Радкевич.
Я попросил разрешения у командира дивизии наблюдать эти полёты.
– Вам будет удобно сидеть на командном пункте. Там отделение руководителя полёта и большая стеклянная комната для участников. Есть столик, и вы будете сидеть за ним.
В десятом часу вечера я подошёл к штабу и отсюда мы поехали на аэродром. К радости своей, в стеклянной комнате, кроме местных лётчиков, увидел и всю пятёрку во главе с Воронцовым. Тут хотя и собралось много людей, но сохранялась тишина; не было того гомона, который обыкновенно возникает при встрече нескольких человек. Воронцов сидел за маленьким столиком поближе к двери, из-за которой доносились чёткие команды руководителя полётов. Им был командир дивизии полковник Афонин. У прозрачной стены, обращённой к взлётно-посадочной полосе, установлен экран и на нём летают, а точнее сказать, медленно передвигаются взад-вперёд, влево-вправо светлячки; это самолёты, выполняющие пилотаж в зоне. Чаще всего их два, но руководитель полёта даёт команду на взлёт третьему, и тогда мы видим, как он появляется на экране и направляется в зону. Я скоро заметил, что светлячки меняются в размерах – то один из них уменьшается, а другой увеличивается, а то вдруг все три принимают одинаковый размер и некоторое время его не меняют. Подполковник Петраш, сидевший возле меня, объяснил: размер светящейся точки зависит от высоты полёта и расстояния. Вон, смотрите, правый стал удаляться: он сейчас пошёл на боевой разворот и уменьшается.
Петраш посмотрел на бумажку с каким-то чертежом и пояснил:
– Это майор Радкевич, он сейчас атакует командира третьего полка. – И, помолчав, добавил: – Очень сильный лётчик, этот командир полка.
– А Радкевич? – спросил я неумеренно громко, подбиваемый своим интересом.
– Радкевича я не знаю. Ничего не слышал о нём.
Однако не прошло и минуты, как мы о нём услышали. Взглянувший на часы Воронцов с восхищением проговорил:
– Ничего себе! Уже закончил боевой разворот и ястребом пошёл в атаку.
Другой полковник из золотой пятёрки заметил:
– Радкевич набрал большой запас высоты.
Петраш пояснил:
– Вы поняли, в чём дело? Высота позволяет разогнать скорость. Сейчас последует атака.
Лётчик, сидевший ко мне спиной, негромко проговорил:
– Хитрец, этот Радкевич! Всегда запасается высотой.
Молодой капитан, его сосед, заметил:
– Командир полка сейчас закрутит петельку и окажется в хвосте у вашего хитреца.
Но командир полка петельку не закрутил, видно, старые фигуры, характерные для винтовой авиации, не годились для самолётов с «бешеными» скоростями. Светящаяся точка его самолёта медленно отклонялась в сторону от падающего на него истребителя. И что у них произошло в следующую минуту, мне, к сожалению, было непонятно. Я только видел, как покачал головой Воронцов и негромко произнёс:
– Ну и ну! Молодец Радкевич!
В блокноте своём я записал: «Спросить у Воронцова, как же завершился бой Радкевича с командиром полка?».
Потом одна звёздочка отделилась и стала увеличиваться в размерах.
– Пошёл на посадку, – сказал Петраш.
Через две-три минуты раздался мощный гул и на освещённую двумя дорожками фонарей посадочную полосу из темноты ночи свалился огнедышащий самолёт. Из-под колёс вырвались густые снопы огней. И как только самолёт свернул куда-то в ночь, на старт вырулил и пошёл на взлёт новый истребитель. Кто-то сказал:
– Капитан Касьянов на семёрке. На ней ночью ещё не ходили.
Сидевший рядом с Петрашом майор пояснил:
– Касьянов – командир звена, самый молодой из нынешней смены.
Скоро его самолёт превратился в звёздочку, пошёл на сближение с двумя, летавшими в правом углу экрана, но через пять-шесть секунд пропал. Кто-то испуганно воскликнул:
– Ой, братцы!
И воцарилась тишина, – такая тишина, что, казалось, в большой стеклянной кабине сидят тени, а не живые люди.
Громко, отчётливо и тревожно окликал воздушное пространство руководитель полёта:
– Маяк! Маяк! Что случилось?
Среди шума и треска радиопомех раздался глухой голос:
– Я видел пламя.
И другой голос:
– Я тоже видел. Похоже на взрыв.
И – тишина. Теперь уже совсем гробовая. Мне казалось, я слышал дыхание своего соседа Петраша. Руководитель полёта громче обычного вопрошал:
– Маяк! Маяк! Отзовитесь. Мы вас не слышим.
Воздушный океан хранил свою тайну. Потом один за другим приземлились два самолёта. И ушли в сторону, в ночь. И там замолкли. Теперь тишина воцарилась на всём аэродроме. И в целом мире. И долго ещё люди в обеих кабинах не решались малейшим движением нарушить тишину. Потом из малой кабины вышел командир дивизии, глухо, не своим голосом проговорил:
– Будем ждать.
Радист, оставленный у пульта руководителя полёта, продолжал пытать воздушный океан:
– Маяк! Маяк! Маяк!.. Мы вас не слышим.
Маяк не отзывался. Полковник Афонин вернулся на своё место. Теперь уже два голоса продолжали пытать воздушную стихию, но она упорно молчала.
