За углом, по ул. Коммунистической, в обширном еврейском дворе (с улицы жил специалист по легочным заболеваниям, доктор Сиркис, а внутри двора знакомые нам семьи – Гойхманы и Опачевские) находилась наборная и типография, у входа в которую сидел охранник. Меня он уже знал: я иногда носил оттиски гранок в редакцию и обратно. В типографии линотиписты и печатники опять же были в основном евреи, только в отличие от редакционных пахнущие машинным маслом, с въевшейся в кожу типографской краской. Старшим печатником был отец моего одноклассника Борьки Школьника, а метранпажем – или "выпускающим" – лысый маленький человечек, который все время улыбался, от чего к лысине бежали веером со лба мелкие морщинки, и почти беззубый рот щерился жалкими корешками оставшихся зубов. Он не знал ни одного языка кроме идиш, на котором при румынах выпускал газету. По-русски вряд ли кто-либо мог его понять. Быстро двигаясь среди станков и столов в неизменном грязно-сером комбинезоне, источая запахи пота и машинного масла, он читал любой набор, ибо язык его вообще не интересовал, тем более, что читал он все вверх ногами: отлитые на линотипе в строки металлические буквы укладывались в колонки в перевернутом виде. Языком выпускающего была одна сплошная абракадабра, но, вероятно, в таком виде она была гораздо интересней, чем плоский и скучный текст. Человечка звали Пиня. Поступающие от него первые оттиски могли свести с ума любого. Например, в рецензии название – "Альманах "Днестр" – пришло в следующем наборе: "Отмахал монах на Днестре". Все попадали со стульев, читая следующее: "Роман писателя Крушение рабиндранат тигор". Тексты шли длинными грязными лентами с отпечатками Пининых пальцев. Это были сплошные минные поля. Добкин и Барбалат, Ник. Киселев и Вас. Худяков рвали на себе волосы, покрывались потом, читая явную антисоветчину, выдаваемую наивным Пиней.
– Опять Пиня золото накопал.
– Золотарских дел мастер. Ему нужники чистить.
– Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны, – бормочет Добкин, – значит, электрификация есть коммунизм минус советская власть, – вздрагивает, оглядывается, а я испуганно прячу взгляд.
–
– Перестань орать, Барбалат, – кричит Ник. Киселев, – почему ты не вычитываешь в наборной?
– У меня от свинца свербит в носу, – говорит Барбалат.
– А у меня – в заднице, – говорит Добкин.
Все трое оглядываются на меня.
– Не заставляйте краснеть вьюношу, – говорит Ник. Киселев. С легкой руки Гуревича, который тут же тихо захлебывается от смеха, становясь совсем бледным, все зовут меня – вьюноша.
А я, скашивая глаза, читаю про себя вверх ногами
– Миазмы, – врывается в узкие помещения редакции Вас. Худяков, – какие поэтические, красивые слова: "Маразм крепчал, миазмы плыли…"
– Требуха… Кто догадывается, что это? – кричит Барбалат.
– Три буха, – пытается Добкин.
– Недолет. Это означает: "требуется бух…галтер", – говорит Барбалат.
– Перекур, – не унимается Вас. Худяков, от которого на всю редакцию несет спиртным, – играем в рифму.
– Закрой рот, – говорит Ник. Киселев, передергиваясь, – а то так и тянет закусить.
– Не увиливай. Ну… Миазм, маразм… Эразмы, не раз мы впадали в маразмы… Или нечто блоковское… И аз-мы – миазмы…
– Рифма – дура, ритм – молодец, – замечает Барбалат.
– Что я слышу? Добкин и Барбалат? Творческий оргазм?.. Вынь дрынду изо рта… Все равно дитяти не будет. И вообще, был ли мальчик? Оргазм-миазм, – Вас. Худяков распахивает окно в мороз.
– Закрой, – говорит Барбалат, – у меня зубы болят.
– А у меня душа, – говорит Вас. Худяков, – слушай, вьюноша, стихи слагающий, строки из новой моей поэмы о герое-подпольщике Павле Ткаченко.
Я краснею и сжимаюсь.
Вас. Худяков читает:
Ну? Как?
– Ты лучше прочисть горло Лермонтовым, – говорит Ник. Киселев, – "Печально я гляжу на наше поколенье, его грядущее… чего-то там… темно".
– Сам не знаешь, а вьюношу пугаешь. Нездоровые настроения распускаешь. А жизнь и так с гулькин нос. Ну, так как мои стихи? – Вас. Худяков смотрит на меня в упор.
– Вьюноша загадочно молчит, – говорит Барбалат.
– Ну я, вот, подарил тебе мою книжку стихов, прочитал ли ты ее, вьюноша? – спрашивает Ник. Киселев, морщась от затянувшейся трезвости.
– Прочитал.
