«Вон Уэлен», — сказал Емрыкаин, указывая вперед, но я уже и сам различил его: на заснеженном сумрачном горизонте еще более темную полоску. Я знал, что и нас сейчас можно заметить из поселка, — маленькую черную точку посреди яркого закатного неба, — и уэленцы сообщают друг другу: «Самолет!» Через несколько минут мы сели на лед уэленской лагуны. Жители чукотских поселков любят встречать первые рейсы — с почтой, пассажирами, новостями, — к прочим же, обычно грузовым, теряют интерес. Поэтому я не удивился, что никто не подошел к нашему позднему самолету, да и сам он, тотчас развернувшись, уже удалялся, — летчики спешили возвратиться в Лаврентия до окончательной темноты и непогоды. Попутчики мои разошлись, а я остался один стоять на лагуне, глядя на поселок и не торопясь входить в него, продлевая этот первый миг встречи, это ощущение, когда я вроде бы и приехал в Уэлен и еще не приехал окончательно, не сделал последнего шага. «Постой, постой, помедли, — говорил я себе, — будут встречи, друзья, радостные мгновенья узнавания, долгие разговоры, а этот миг, — наедине с целым поселком, больше не повторится…» И вот, пока я так стоял и смотрел, от ближнего дома все-таки, отделилась и направилась ко мне какая-то фигура, — судя по длинной камлейке и характерной для пожилых чукчанок слегка переваливающейся походке, — женская. Когда она подошла, я узнал ее, это была Люба Калякванау, работавшая когда-то у нас в школе уборщицей. Ее большие темные глаза сияли, широкое круглое лицо казалось еще круглее в обрамлении камлеечного капюшона, и еще шире — от веселой, простодушной улыбки, которую я мог бы приписать радости встречи со мною, если бы не был уверен, что Люба меня, конечно, не помнит, и если бы не знал, что это обычное, свойственное ее лицу выражение, ее всегдашний, неизменный привет — не чему-то в особенности, а разом всему бытию… И на Любу я смотрел с тем же двойственным чувством, что и на поселок: с волнением — оттого, что вблизи, и спокойно — потому что из страшного далека, с расстояния своего десятилетнего отсутствия. Она же, приблизившись и разглядев меня в сгустившихся сумерках, сказала, так знакомо, на чукотский манер, и непередаваемо смягчая и приглушая согласные, и — ничуть не удивившись: «Етти Василевский! Здравствуй! Ты опять в школа будешь? Учитель?» Ее слова вывели меня из философски-возвышенного, созерцательного оцепенения, я вдруг ощутил, что никакого «страшного далека» нет, и понял, что не «вновь я посетил», а попросту вернулся…
Тогда я прожил в Уэлене две недели, и все это время была удивительная погода. Уэлен, как всегда к концу зимы, выглядел заваленным снегами, но снег каждый день сыпал еще, приносился легким северным ветром, потом ветер переменялся на ложный, и этот снег опять поднимался, кружил в воздухе. Но даже когда прекращались и ветер, и снег, Уэлен был окутан какою-то плотной пеленой, то серой и тусклой, если бывало пасмурно, то кипенно-белой, сверкающей, если где-то над нею, невидимое, пробивалось солнце. Причем, эту пелену совершенно невозможно было явственно узреть, выделить, как нечто самостоятельное, отдельное, как, скажем, облако, тот же снег и даже туман, и только по тому, что скрыт был склон уэленской сопки и не различались строения зверофермы за лагуной, можно было заключить, что эта завеса есть, и приблизительно установить ее неверные, размытые границы… К ночи подмораживало, пелена пропадала, ее замещал мерцающий сумрак. Темная даль углублялась и раздвигалась, особенно над морем, потому что в той стороне бывало северное сияние.
