Он включил магнитофон и снова услышал Масина. Его только что искупали, накормили, уложили в кроватку, завесив от света пеленкой, и, прежде чем уснуть, Масин жаловался на судьбу… И оттого, что они сейчас были на материке, дома, где Авдей не был три года, ему казалось, что он и их не видел столько же. «Я не отвык, а просто не могу; никогда не смогу теперь быть один», — вдруг понял Авдей. И еще понял он, что ни в какие сопки, ни на какую охоту уже не пойдет, а будет завтра, и послезавтра, и все дни вот так же сидеть у окна и, глядя на далекую линию сопок, ждать, когда, там появится черная точка самолета.
…Остались от нее несколько флаконов разноцветных, каждый со своим терпким запахом, которые давно соединились для Феди в один, мучающий и желанный, ее запах, да еще, прибирая в доме после поспешного ее побега, обнаружил он стопку глупых карточек с названием, выписанным по-старинному: «Флиртъ цветовъ». Пузырьки Федя зашвырнул в сугроб возле дома, а карточки хотел было сунуть в печку, но глянул случайно в первую и прочел: «Фиалка. В моей душе теперь цветет весна душистая, как ландыш серебристый». И настолько слова эти звучали нелепо в здешней жизни, и так не соответствовали они тому, что творилось сейчас в собственной Фединой душе, что он невольно засмеялся и карточки жечь раздумал. Положил на полку к книгам… Потом вышел на крыльцо, увидел ряды палаток и россыпь домиков на склоне сопки, далеко уходящую речную долину, цепочку отвалов вдоль ручья, присыпанных снегом и свежих, таких, кажется, огромных, когда стоишь рядом с ними, и таких все-таки маленьких на фоне сопок, а еще дальше, надо всем, сияющую линию горного кряжа. Цвет неба был уже весенний, сгустившийся в вышине до темно-голубого, но снег еще и не думал оседать — пышный, взбитый, сухой, ослепительный, — и так радостно сверкал и переливался под мартовским чукотским солнцем, струились легкие прозрачные дымки из труб, пахло смолистым свежим деревом… И глядя на этот привычный пейзаж, Федя вдруг ощутил с тоской, что не сможет теперь так, как раньше, счастливо и беззаботно любить свой поселок, где он жил и работал, как здесь выражались, с «первого кола»…
Поселок назывался Девичий — по ручью, а ручей так назвали геологи. Замечали бывалые северяне, что геолог в последнее время какой-то другой пошел, более чувствительный, что ли: на старых приисках ручья обозначались просто и точно — Утиный, Комариный, Сохатиный, Медвежий, Скалистый, — а тут рядом с Девичьим были Руслан, Людмила да еще один с вовсе загадочным названием — Томительный… Да, и получилось теперь, что поселок назвался будто насмех, потому что жили в нем сотни четыре мужиков, все горняки, а женщин было — по пальцам пересчитать. В столовой, в магазине, на почте… И начался Девичий даже не «с кола», а если быть точным, с надписи на снегу. Четыре года назад прилетел сюда Федя с первым вертолетом, на только что разведанное месторождение. Выгрузились прямо в снег, все так и говорили: как десант. Тут кто-то из ребят на белой нетронутой целине и написал: «Девичий» — и поставил дату. Быстро укрепили палатки, обосновались, начали работать. Электричества пока не было, на лебедки приспособили дизеля. — Нарезали шахтный ствол, содержание подтвердилось. Бригадир Коля Шубин, горняк опытный, пятнадцать лет на «подземке», сказал: «Ну, ребята, приготовьтесь, нам здесь дел — лет на десять…» Федя и два его друга по армии, Иван Погодаев и Анвар Шакиров, были тогда новичками — и бригаде, и в горном деле, и вообще на Чукотке. Но специальностью владели подходящей — все трое механики-водители танков. Могли, значит, на бульдозерах… Первое время вся бригада вкалывала месяца по два — по три, без роздыху. А продукты по-прежнему только вертолетом возили, за хлебом летали на соседний прииск, за двести километров. Как запуржит недели на две, так вместо хлеба — макароны. Речки в окрестностях до дна перемерзали: хочешь воды — иди лед копытить. Столовая в палатке, баня в палатке, кино в палатке… Однако никто не сбежал, недаром бригада считается одной из лучших, ненадежную бригаду сюда не послали бы. Ну, а сейчас вошли в ритм — месяц работы, потом на вертолетах на неделю домой, на Желанный, там у горняков семьи, квартиры… В прошлом году на первое место в области вышли, завоевали переходящее знамя ветеранов труда, а все комсомольцы стали лауреатами премии обкома комсомола. Федя, как комсорг, летал, получал за всех — значки, грамоты, даже деньги причитались. На эти деньги он, как с ребятами условились, накупил книг для клубной библиотеки… Эх! и пока вот он летал, она и уехала — выходило, что обманом, тайком, и обидно было: что ж он, разве не отпустил бы ее, если бы она ему честно все объяснила?!
