Домик его стоит хорошо, вверху, на самом краю поселка. Окна выходят в сторону сопок и, глядя на этот пустынный пейзаж, можно вообразить, что живешь где-нибудь в уединенном, необитаемом месте. Я тоже когда-то так жил… Раньше в домике была какая-то служба полярной станции, и Сазонов с увлечением рассказывает, сколько пришлось потрудиться ему, чтобы оборудовать дом под жилье. Правда, не все еще закончено… Демонстрирует нам даже туалет, который он изнутри, снизу доверху обил оленьими шкурами. Представляю, что будет твориться в этом меховом сортире после первой хорошей пурги… Стены в комнатах обтянуты ситцем, печка аккуратно раскрашена под кирпич, на полу, возле самодельного журнального столика, большая, хорошо выделанная шкура нерпы с темно-серебристой спиной. Часть этюдов уже развешана, часть еще не нашла себе места. Я не смыслю в живописи, я могу лишь с уверенностью Объявить, что «Рембрандт — велик!» — если мне, конечно, скажут сначала, что это Рембрандт, — и поэтому, пока Борис Никанорыч оценивает, рассматриваю книги. Здесь специальные научные труды, много популярных книг о животных и птицах. А вот, рядом со знакомой мне книгой Ричарда Перри «Мир белого медведя», та самая — «Печные работы»… «Все это хорошо бы убрать вообще, — слышу я вдумчивый голос Никанорыча. — А здесь, мне кажется, следовало бы немного высветлить, чтобы было впечатление солнечных лучей, падающих вот отсюда…» — «Все это — старые, камчатские впечатления… Врангелевские у меня еще не сложились», — поясняет Александр Александрович…
«Ну, и как живопись?» — спрашиваю я художника, когда мы выходим. «А-а!» — махнув рукой, только и говорит Никанорыч. Потом, помолчав, добавляет: «Не верю я что-то во всестороннее, гармоническое развитие каждой отдельной личности… Каждый должен заниматься, как следует, своим делом, вот тогда и выйдет общая гармония!..»
Мы заходим в магазин, накупаем с собой на Сомнительную продуктов — банки с тушенкой, с печеночным паштетом, зеленым горошком, охотничьим салатом, чай в большом количестве, Сахар, масло, крупу, галеты, несколько буханок хлеба, — и тоже идем укладываться.
