Конечно, легче всего зажмурить глаза, заткнуть уши и бубнить, как шаманскую молитву: «Будет все хорошо, будет все хорошо!» Или скорчить умную рожу и презрительно изрекать: «Ничего не получится. Как было, так будет!»
Меня тошнит и от того и от другого. Какое бы там ни было это самое будущее, а я хочу действия. Ощутимого. Видимого. И поэтому не желаю пялить глаза на каждого, кто объявляет себя провозвестником будущего и отыскивает в нем разные умилительные черты. Куда полезнее присмотреться к таким, как Величко, и решить, что нам делать с его, извините, «чертами». Ведь не растворятся они сами по себе в наших сладких речах. Или вот смотрю на Стасика и ругаю себя: «Сволочь я, лентяй. До сих пор ничего не сделал, чтобы встряхнуть паренька. Врунишкой растет, лодырем. А ведь мне через каких-нибудь десять лет пойдет четвертый десяток, и он должен занять в жизни мое место…»
— Как я люблю тебя, — сказала Женя.
— А «просветить» меня насквозь все-таки боишься? — напомнил Виталий.
— Нет, — сказала она, — ничего в тебе не боюсь. Ты ведь мой добрый гений.
— Я хотел бы им быть, — согласился Виталий, — и не только для тебя, для многих других. Но это не так-то легко… Вот президент из романа, он тоже хотел быть добрым гением и для землян и для гибнущих на соседней планете. А чего он достиг одной добротой? Нет, чтобы по-настоящему делать добро, надо быть отчаянно злым… Понимаешь? Действенно злым к тем, кто ненавидит добро… Таким злым, чтоб никогда тебя не обезоружили ни благодушие, ни разочарование.
Спать было поздно. Женя и Виталий решили побродить по городу, а потом пешком на завод. Неся в руках ботинки, чтобы не разбудить отца с матерью, они прошли через их комнату, где теперь спал и Стасик. В коридоре на сундуке храпела тетя Лиза. Тюфячок выскользнул из-под нее, упал на пол, и она скорчилась на твердом — маленькая, сухая…
— Нет, придется дать санкцию отцу. Пусть пробивает дверь, — сказал шепотом Виталий. — Смотри, что здесь делается из-за нас.
— Придется, — вздохнула она. Ей жаль было оставить мать. Жене в последнее время казалось, что только с нею мать чувствует себя спокойно.
Над городом разгулялась метель. Перед тем как выйти, они постояли немного в подъезде, полюбовались заснеженной предрассветной улицей. Одинокие снежинки влетали в теплый подъезд и перед тем, как растаять, какое-то мгновение растерянно кружили над радиатором парового отопления, словно сонные мотыльки.
— Ты самая лучшая, — сказал Виталий, — и в прошлом, и в настоящем, и в будущем.
— Всегда говори мне так. Тысячу лет, — попросила она.
Корреспондент нашел Виталия возле командного аппарата. Виталий наблюдал, как Жорка Мацкевич, медленно поворачивая «искатель», устанавливал, где произошел обрыв электросети в одном из трех станков вертикальной расточки под гильзы. «Искатель» безрезультатно миновал на шкале секторы с надписями «подача на транспортер» и «отжим», но как только подошел к черте «пуск головки вперед», над шкалой вспыхнула красная лампочка: здесь.
— Порядок, — сказал Жорка, пригладив белый чуб. И, насвистывая, пошел вызывать электрика.
— Техника! — покачал головой корреспондент, приятный молодой человек в новенькой рабочей спецовке. — Если бы таким путем я мог отыскивать недоделки в своих очерках, то был бы давно членом Союза писателей.
— А без «искателя» вы не видите своих недоделок? — не удержался Виталий.
— Знаете, — насупился корреспондент, — это дело такое… Опубликовал я два месяца назад очерк о вашей бригаде. Вы читали, надеюсь? Ну вот. В редакции на летучке похвалили. А в журнальной статье разнесли. И кто ругал? Поэт Вербовой. Сам он сроду очерков не писал и завода, кажется, в глаза не видел.
— За что же он вас ругал? — вежливо поинтересовался Виталий.
— Ярлык прицепить недолго, — оживился тот, — за «примитивизм» и «сусальность».
— А вы не согласны с его критикой?
— Да ну его, знаете, — насупился корреспондент. — Чего ему еще надо? Технологию я грамотно описал, да и людей, по-моему, осветил неплохо, с живинкой.
— А вы уверены, что эта ваша «живинка» действительно живая?
— Дорогой мой, — сказал поучительно корреспондент, — газетные очерки — это не «Анна Каренина». Мне надо было и цифры кое-какие дать, и соответствующую преамбулу… А размер какой? Три колонки, как максимум.
— Снова собираетесь писать о нас? — Виталий предложил собеседнику сигарету.
— Я вам все объясню, — ответил корреспондент. — Областное издательство запланировало сборник очерков к съезду партии. «Маяки коммунизма». Это о героях семилетки. Мой очерк тоже пойдет. Хотелось бы его немного расширить.
— За счет чего?
— А это уже вы подскажите. Прошло два месяца. Что у вас новенького?
— Делаем для Вьетнама моторы.
— Знаю, знаю. Разве это поставило перед вами новые производственные задачи?
— На заводе реконструкция. Это требует напряжения. А тут еще такой ответственный заказ.
— Гм… Понимаю… Очевидно, в связи с этим у рабочих особенно приподнятое настроение?
