«Нехорошо получается, — размышлял Крамаренко, натягивая бечевку, — весна полным ходом идет, а у нас на участке только куча размытого шлака. Скандал. Придется потолковать с Волобуевым и перебросить часть материала сюда».
Но в глубине души он знал, что все это пустые мечты. Нотариальная расписка, по которой он обязался в определенные сроки выплачивать Волобуеву долг, связывала его по рукам и ногам. Взять что-нибудь со стройки он так и не решился, а Богданчик с расплатой не спешил, все оттягивал до окончания расследования. И Крамаренко все возил и возил «под залог» Волобуеву на участок кирпичи, и доски, и оконные рамы…
В том, что Богданчик в конце концов выкрутится (а значит, и расплатится с ним), Крамаренко не сомневался. Экспертную комиссию за зиму так запутали, что сам черт не смог бы уже ни в чем разобраться. В качестве испытываемых материалов подручные Богдана Георгиевича умудрились подсунуть комиссии даже цемент со строительства бани.
Стараниями каких-то влиятельных друзей расследование велось удручающе медленно. Сам Богданчик мотался то в Москву, то в Киев, то еще куда-то и каждый раз, возвращаясь, козырял в обкоме самыми разнообразными справками. Он сообщил Крамаренко, что рассчитывает «потянуть резину» до лета, пока не сдадут в эксплуатацию элеватор. Тогда, мол, сердца руководящих товарищей растают и вообще острота момента пройдет.
Он был весел, бодр, часто созывал совещания, на которых неизменно находил повод, чтобы похвалить Крамаренко. Облюбованное Омеляном Свиридовичем место оставалось свободным. Богданчик попросил в отделе кадров, чтобы там не спешили с подбором кандидатуры, а Крамаренко дал слово — как только сдадут элеватор, место будет его.
Омелян Свиридович не любил вспоминать, как чуть было не отрекся от Богданчика. «Это просто счастье мне привалило, что такой туз в трудный момент обратился ко мне», — думал он и хвалил себя за то, что хоть раз не растерялся, не струсил, пошел на крупный риск. Теперь недалек тот час, когда он посмеется над такими чудаками, как Виталий с его мальчишескими исканиями справедливости. «Ну, Борис, тот на верхотуру взобрался, — думал он, — с высоты и рассуждает про мораль. А этот щенок куда лезет? Стоит за станком и других еще учит, как правильно жить… Дискуссии затевает. Смешно!»
Всю зиму настроение у Крамаренко было самое радужное. Человек по натуре деятельный, особенно когда эта деятельность сулила ему личные выгоды, он бегал по складам, занимал очередь за гвоздями, торговался в укромных уголках со спекулянтами.
Но вскоре он устал торговаться. Ведь и Захар, и Зоя, и Виталий, и Женя аккуратно два раза в месяц вручали ему внушительную сумму, не требуя никакого отчету. Разве что хозяйственный Захар из уважения к тестю выслушивал его, не вникая в подробности. Зоя, слушая цифровые выкладки, начинала зевать, а Виталий и Женя сразу же заявили, что ничего не смыслят в этих делах.
Единственно, кто его донимал, это тетя Лиза. Не было дня, чтобы она не напомнила брату, как тяжело ей оборачиваться на рынке. Но и она высказывала свои претензии шепотом. Вслух же, при матери, все убеждали друг друга, что довольны едой, хотя питались впроголодь, и что главное для них — поскорее разделаться со строительством, тогда вся семья заживет припеваючи.
Теперь у Крамаренко всегда были при себе «свободные» деньги, и он, сам того не замечая, все чаще и чаще захаживал в ресторан то с Богданчиком, то с Волобуевым. А приходя домой навеселе, он с особенной живостью рисовал перед Катрей их привольную жизнь в собственном доме. Он и сам начал верить, что в конце концов построит для Катри этот дом. Но, приехав на участок, вдруг опомнился: ведь ни доски он пока себе не привез.
Унылый вид пустыря не на шутку его удручил. «Что-то надо предпринять, — соображал он в смятении, — ведь в конце-то концов меня спросят в семье, что к чему? Не рассказывать же им про Богданчика!»
— Можно копать? — спрашивает Захар.
— Давай, — хмуро командует Крамаренко и неохотно поплевывает на ладони.
— Эй! Начальство! — кричит ему длинноносый малый с нагруженной досками пятитонки. — Это чей шлак на дороге?
— А ты что? Объехать не можешь?
— Засыпь своим шлаком канаву, тогда, может, объеду, — отзывается из кабины шофер.
— Мотор сильный и из канавы тебя вытащит, — ввязывается в перебранку Захар.
— Не имели права здесь шлак насыпать! — кричит длинноносый. — Ваша земля возле канавы кончается. А это уж наша.
— Какая такая «ваша»? — и Зоя подбоченивается. — Купили вы, что ли, дорогу?
— Видели, какая дойная коровка? — обращается длинноносый к парням, что сидят с ним на досках. — Ей по молоку надо Америку обгонять, а она тут язык чешет.
— А ну газуй давай отсюда, пока цел, — замахивается на него лопатой Захар. И к Зое: — Застегни кофту, растяпа.
— Убери шлак, — выглянул из кабины шофер, — а то мы его живо по лужам раскидаем! Это дорога завода Артема, мы ее сами прокладывали.
— Подумаешь, завода Артема, — огрызается Крамаренко. — А у меня на этом заводе дочка. И зять. Ударник. Знатный человек.
