Тысячи светлых пятен — чужие окна. И за каждым жизнь. Таинственная личная жизнь, отгороженная от постороннего глаза. Несколько часов назад все эти люди были понятны Виталию, делали с ним одно к думали одно, собранные воедино, могучие своим единством. И вдруг разошлись, исчезли с глаз. Смотрят на Виталия множеством светлых окон. О чем они сейчас думают, спорят, мечтают? Какие у них сомнения, надежды и радости? Сколько среди них единомышленников Виталия, сколько волобуевых, величек?
Светлые окна молчали.
Может, сейчас кто-нибудь смотрит на окна Крамаренко и не знает, что за ними задыхается больная Женина мать, прячет жуликоватые глаза Стасик, подсчитывают трудовые рубли Зоя и Захар, чтобы их завтра куда-то «пристроил» велеречивый «глава семьи»… Может, люди, встретив Крамаренко на улице — озабоченного, утомленного, думают: «Вот после трудового дня человек спешит к своей семье». Заглянув в окно, видят на стене фото, где сняты Крамаренко с Валеркой, и говорят: «Как щедро отблагодарила жизнь этого человека на склоне лет за его заботы о детях и внуках!»
Виталий представил себе тестя. Роль главы дома, не обремененного обязанностями, по вкусу Крамаренко. С тех пор как он запутался со строительством дома, болтливость служит ему ширмой. Всем читает мораль, всех подбадривает ханжескими сентенциями.
Снова нет на обед мяса? Подумаешь! Летом мясо вредит здоровью. Надо Валерке новое пальто? Не беда, и в старом еще год проходит. Самому Крамаренко, когда он был мал, и не снилась такая роскошь. Ему всегда что-то перешивали с чужого плеча или покупали обноски на толкучке. И ничего, не помер. Человеком стал. Да и не просто человеком: вон какой кагал на ноги поставил.
Пианино продали? А к чему оно? Крамаренко, например, прекрасно может обходиться без музыки. А кто не может, пусть радио слушает. Когда Женя училась в музыкальной школе, пианино было нужно. И отец не пожалел денег для дочери. И для Бориса, для этого неблагодарного выродка, он тоже не жалел денег. (Сколько на книги истрачено — подумать страшно!)
Хочется Зое купить на новое платье к Первому мая? Мало ли чего кому захочется! Трудности тем легче пережить, чем меньше лишних желаний. Зато они строятся. И плевать на то, что соседи распускают о них недобрые слухи… Он, Крамаренко, готов любые слухи стерпеть, лишь бы для матери был чистый воздух…
И тут начиналось самое противное: Крамаренко расхваливал Катерину Марковну. Перечислял ее заслуги перед детьми, и обязательно получалось так, по его словам, что это, по существу, его личные заслуги, хоть он и говорил «мы».
И никто не пожимал плечами, не возражал. Никто не спрашивал: «А где же наши деньги? Где те строительные материалы, из-за которых испытываем такие трудности?» Нет. Все молчали и слушали. А Стасик, предупредительно подавшись вперед, смотрел на отца, поддакивал и выжидал, когда можно будет выпросить у него рублевку.
Молчаливый Захар и полкружки пива не выпьет — каждую копеечку тестю несет. А Зоя слушает отца, словно завороженная, и тайком вытирает слезу, когда тот вспоминает бессонные ночи и заботы о неблагодарных детях.
Женя, умная, тонкая, чуткая к малейшей фальшивой нотке, и та вбивает себе в голову: «Значит, так надо».
«Что же это такое? — спросил себя еще раз Виталий. — Неужели я один зрячий, а они все слепые?»
Виталий обвел глазами расцвеченный огнями город. Почему он до сих пор не сбежал из этой семьи, из этого ада? Ждет для себя чего-то другого, в тысячу раз более трудного, но и более справедливого? Но, если он прав, почему он не вышел на трибуну и не рассказал все как есть: о больной Жениной матери, о ссоре тестя с Борисом, об идущих в таинственную прорву деньгах? Почему он ни за что бы не решился говорить о том, что его так мучит, если эти страдания, сомнения, тяготы помечены тысячелетним тавром: «Не прикасаться. Личная жизнь»?
Светлые окна молчали.
И впервые Виталием овладело предательское чувство, похожее на судорогу во время большого заплыва: разочарование в тех, для кого совершаются подвиги.
«Им неинтересно, что у меня в душе, что в семье, — думал он с раздражением, — они хлопали Величко за его громкие фразы, за холодную формальную логику… И Сашко вместе со всеми. Я заметил, как тот бил в ладоши, тряся бородой. Противно было смотреть. Обрадовался, дуралей, что «перевоспитал» Романа. Разве им всем нужны были на этом диспуте какие-то мысли? Разве их мучили сомнения? Нет. Им нужен был эстрадный концерт. И они его получили. Двойную порцию: от Величко и от филармонии».
«Курица может съесть человека», — вспомнил Виталий остроту Величко. Неплохо сказано. Метко. Но ведь Роман сам недавно навязывал молодежи эту людоедскую курицу, а теперь упражняется в остроумии, когда строится жилкомбинат, когда на заводе избран новый партком и все ясно. А Виталий говорил об этом давно…
