И тут он сбился с мысли, словно споткнулся. Ну и что же, что говорил? Чем они провинились перед Виталием, эти парни и девушки, которых он только что обвинил во всех смертных грехах? В чем обвинил? В неблагодарности? В том, что аплодировали не ему, а Величко? Но ведь Роман говорил то же самое, что сказал бы Виталий. Только сам Виталий виноват, что отказался от диспута, не нашел в себе силы пойти на риск и открыть Жениной матери правду.
Да и Величко глупо так ненавидеть за то, что он не расшаркивался перед Виталием, не цитировал его статью, а просто излагал мысли из этой статьи… Аплодисменты? Да пусть он их себе берет на здоровье, если не может без них жить. Лишь бы говорил то, что нужно, и делал, что нужно. А Виталий обойдется на этот раз без оваций. И не только на этот раз: и сегодня, и завтра, и всю жизнь.
Да, всю жизнь он будет лезть на рожон и отстаивать то, во что верит. Сметать с пути все лживое, шкурное, все, что поганит людей. Чтобы его потомки, не раздумывая, протянули руку помощи терпящей бедствие соседней планете. И не требовали за это никакой благодарности. Да здравствует победа без победных фанфар!
Ему стало необыкновенно легко, и он бросил вызывающий взгляд на молчащие светлые окна. Но они уже не были загадочными: они откровенно улыбались ему.
— Женя, к тебе.
Она отложила книгу. Рядом с Виталием стоял незнакомый молодой человек в роговых очках.
— Пожалуйста, садитесь.
— Спасибо… Я на минуту. Вам письмо… Просили ответ.
Разорвала конверт. На конверте не было ни адреса, ни штемпеля.
