На какое-то мгновение он заколебался. Неужели тут кет ошибки? И он действительно на пороге?… На пороге неведомого. Чем бы это ни обернулось в дальнейшем для человечества и его самого, он должен убедиться, должен переступить порог. А Сатаяна? В конце концов, можно будет и не разрывать ему всего…
Эстергом разорвал на мелкие клочки листок с фота пулами, подбросил обрывки вверх и побежал в глубь темного лабиринта улиц. Порыв утреннего ветра подхватит клочки бумаги, понес их над пробуждающимся городом все выше и выше в светлеющее небо.
В полдень профессора Сатаяну вызвали к телефону. Звонил Валлон… Сатаяна выслушал не прерывая, только чуть заметно покачивал головой. Лицо его оставалось непроницаемым. Наконец Валлон умолк. Молчал и Сатаяна.
— Алло, — донеслось в трубку, — поняли вы, что произошло?
— Понял, — сказал Сатаяна. ~ И очень сожалею. Прошу принять мое глубокое соболезнование. Мсье Эстергом был талантливым инженером…
— Вы полагаете, что это уже… конец? — помолчав спросил Валлон.
— Судя по тому, что вы рассказали, — да… Разумеется, я приму его в свою клинику, ко ничего не могу обещать… Ничего… Вас интересует возможная причина?… Трудно сказать… Кажется, он слишком много работал… Может быть, это… В конце концов, никто из нас не гарантирован от подобного… Никто, господин Валлон. Нет, нет… Надеюсь, наше с вами джентльменское соглашение остается в силе. Люди уходят, но проблемы остаются… Кстати, я слышал, что у Жака Эстергома был способный помощник… Да-да… Может быть, он?…
Сестра моя Анна, задержав меня в передней, сказала с таинственным видом:
— Филипп, тебе только что звонили.
— Кто?
— Эдгар По.
— Каком-нибудь болван, которому нечего делать? На узком брезгливом лице Анны появилось страдающее выражение. Оно появлялось всегда, когда я бывал раздражен и несдержан.
— Нет, — сказала Анна тихо. — Голос был мечтательный и необычайно красивый. Вероятно, это и был Эдгар По.
— Уж скорее Хемингуэй или Фолкнер. Эдгар По умер больше ста лет тому назад.
— Но разве у него не мог оказаться однофамилец?
— Да, какой-нибудь аферист или любитель автографов. Уж эти мне красивые и мечтательные голоса!
Я снял пальто, повесил его и, не глядя на обиженную Анну, прошел в кабинет, сел за стол и стал просматривать журнал «Новости физических наук».
В дверь постучалась Анна.
— Тебя к телефону, Филипп.
— Кто?
— Опять он.
— Кто он? Почему ты молчишь?
— Эдгар По, — сказала Анна прерывающимся от волнения голосом.
— Этот болван?
Я вышел в коридор, где стоял телефон, снял трубку и крикнул раздраженно:
— Слушаю!
Необычайно красивый и задумчивый голос произнес:
— Здравствуйте, Дадлин. Вы узнаете мен?
— Нет, не узнаю.
— С вами говорит Эдгар По.
— Какой По?
— Автор «Падения дома Эшер».
— Бросьте дурачиться. Вы знаете, с кем вы говорите?
— Знаю. С профессором Дадлиным, создателем физической гипотезы Зигзагообразного Хроноса.
— Откуда вы говорите? — спросил я, подозревая, что меня разыгрывает кто-нибудь из студентов, не сдавших мне зачет.
— Я не могу назвать координаты, — услышал я. — Они еще не вычислены.
В голосе отвечающего прозвучала трагическая нотка, от которой мне стало не по себе. На минуту мой невидимый собеседник исчез, словно бы в волнах времени, и затем снова появился.
— Я нахожусь в движении, в очень быстром движении, — донеслось до меня, я мчусь к вам, Дадлин. Где вы? Ради бога, где вы? Назовите ваш адрес.
— Город Эйнштейн. Улица Диккенса, 240.
— Город Эйнштейн? В какой стране он находится? Я не вижу его на географической карте.
— Болван! — выругался я. — Эйнштейн самый знаменитый город. Невежда! Кто вы?
— Эдгар По.
— Я не верю в воскрешение мертвых.
— Дадлин, почему вы разговариваете со мной таким тоном?
— Извините. Я начинаю догадываться. На днях я читал, что одна из самых крупных студий ставит биографический фильм «Эдгар По».
— А что такое фильм, Дадлин? Впервые слышу это странное слово.
— Я понимаю, — сказал я, — вы хотите войти в свою роль. Но при чем тут я? Я не биограф Эдгара По, я только физик.
Желая отделаться от странного собеседника, я выкрикнул известную каждому спасительную формулу, я проговорил быстро:
— Жму руку.
А затем повесил трубку.
Мою гипотезу признали все, даже самые консервативные ученые, но, в сущности, ее никто не понял до конца.
Десятки энтузиастов работали в своих лабораториях, одни из них, ища экспериментальных подтверждений моих дерзких идей, другие столь же неоспоримой возможности посрамить меня и доказать мою полную несостоятельность.
