«Вот и приходи», — бесцеремонно перебил голос.
— Вот и приду, — пробурчал Любим, решительно поднялся со своего места и двинулся к опушке. Дойдя до нее, он горделиво подбоченился и с легким вызовом в голосе поинтересовался: — Ну и где ты там схоронилась?
«А ты смелый, — одобрил голос и посоветовал: — Токмо тебе чуть подале зайти надобно».
— Подале так подале, — фыркнул ратник, давая понять, что ему все нипочем, и отважно шагнул вперед.
Лес, в который зашел Любим, был не просто старым, а очень старым. На каждом шагу, рядом с молодой жизнью свежих порослей, стояли деревья, приговоренные к смерти. Те, которые попросту валялись, будучи окончательно сгнившими, за последние дни почти исчезли — ратникам на ночные костры потребовалось их изрядно. Но тут и там еще высились черные лесные великаны — погибшие, но продолжавшие последним предсмертным усилием воли удерживаться от падения. Подножие каждого титана густо облепил поседевший от морозца мох, напоминая огромный венок из грустных ландышей, положенный у диковинного надгробья.
Но далеко в глубь леса Любим не заходил. Все тот же звонкий голос, звучащий громче и громче, довел его лишь до печально склонившейся своими длинными тонкими ветвями почти до самой земли небольшой березки. Почему именно до нее, ратник не понимал, так никого и не видя перед собой, но раз все время подсказывают: «Сюда, сюда», значит…
— Ну и где ты? — озадаченно спросил он, стоя подле деревца.
«А ты еще чуток вперед пройди», — посоветовал голос.
— К ней, что ли? — кивнул Любим на березку.
«Ну да, к ней», — весело подтвердил голос.
Любиму даже не понадобилось раздвигать тонкие ветви, чтобы добраться до ствола. Они сами пропустили ратника под уютный покров и вновь сомкнулись за ним, отгораживая березовского парня от окружающего мира. И — странное дело — не было уже на ветвях ни единого листочка, но все, что осталось по ту сторону этого природного шатра, как-то поблекло и резко отодвинулось далеко-далеко.
«А ты молодец, что не испужался», — поощрил его неведомый голос, явно идущий со стороны… ствола.
Он осторожно коснулся рукой белой коры и ошеломленно спросил:
— А ты кто?
Вообще-то бабушка всегда рекомендовала ему в таких случаях осенять себя крестом и рассказывала о множестве всяческих уловок расстроить козни лешего и прочих лесных обывателей. Однако ни одной из них ратник даже и не подумал воспользоваться, ибо все они были очень конкретны, то есть направлены индивидуально против непосредственно какой-то одной нечисти, а Любим так толком и не разобрался — кто же сейчас стоит перед ним?
Ему было до жути страшно и в то же время до одури интересно. Последнее чувство, благодаря уютно горевшим невдалеке кострам, пускай теперь и еле видным, пока пересиливало. Да и сам голос был очень молодой, а веяло от него добротой, спокойствием и даже каким-то озорством. Леший же, судя по бабкиным рассказам, голос имел грубый и хриплый, а лесавки[60] должны давным-давно спать. К тому же они почти и не разговаривают, только шуршат прошлогодней листвой, пугая запоздалых путников. Слепой листин?[61] Так он тоже молчун. Бабка, правда, рассказывала, что он любит девушек и иногда ворует их, но Любим вроде бы никаким боком на девушку не похож.
Ратник вновь легонько коснулся рукой ствола и вздрогнул от игривого смеха:
«Щи́котно, — пожаловался голос и вкрадчиво посоветовал: — А ты пониже возьмись — за стан меня обними».
Любим внял совету, и рука его бережно, едва касаясь гладкой коры, скользнула чуть ниже, там, где ствол молодой березки, как это ни удивительно, был чуточку тоньше.
«Вот, — удовлетворенно произнес голос. — Совсем иное дело».
— Так кто ты? — снова поинтересовался Любим.
«А ты догадайся, — хихикнул голос и попросил: — Токмо не горлань во всю глотку — оглохнуть можно. Я и так хорошо слышу. Чай, не глухая».
— Ага, раз не глухая, значит… — Но тут ратника заклинило.
Тембр голоса — звонкий, ясный, девчоночий — совсем не подходил ни к одной из лесных обитательниц. Ни лесавки, ни жена листина никак не подпадали под него. Лешуха[62] вроде бы тоже не должна была так нахально заигрывать. Да и вообще им всем сейчас, судя по рассказам старой Забавы о нечисти, полагалось спать.
«Тогда что ж получается? — спросил себя Любим и с досадой ответил: — А получается, что передо мной никакая не нечисть. Но тогда кто же может иметь такой славный, задорный голос? Разве только дите лешего, уродившееся девчонкой».
Он уже было хотел высказать свою догадку вслух, но тут в голове вновь хихикнули и попрекнули:
«Ишь как мысли путаются. Аки мышки глупые так и бегают из стороны в сторону, а все не туда, куда надо. — И посулили: — С первого раза догадаешься — гостинцем одарю».
— Щедра ты на посулы, — по привычке вслух откликнулся Любим, надеясь, что голос скажет о себе что-нибудь эдакое, после чего на ум придет отгадка. Но не тут-то было.
«А тебе все едино не догадаться. Ты ж вовсе не о том мыслишь, — иронично заметил голос и печально вздохнул. — Вот потому-то нас так мало и осталось, что люди забывать стали».
