— Не кричи, кул даун ю факен хани,[19] — усмехнулась Яна. — Во-первых, сам ты тоже из чк. Ведь вас, братьев чёрной книги, чекистами в конкретном народе называют. Во-вторых, мы и про ваше братство знаем много. Куда, кстати, больше, чем про киношников, но вот ты на свободе, и ничего.
— А почему я на свободе? Арестуй меня!
— Кул даун, чил аут,[20] — мурлыкала Яна, развернув к себе спиной и поглаживая меж ушей своего Абдаллу, словно огромного ласкового дохлого кота. — Нам известна вся правда о тебе, но её в суд не потащишь. Суду нужны улики, а не правда. Это раз. А ещё мы власть. Настоящая власть не применима, как атомная бомба. Мы правим, не вмешиваясь. Поддерживаем порядок, оставаясь невидимыми. Это два. Как говорят китайцы, власть — дракон в тумане.
— Не знаю, что там с китайцами и драконами, но тумана точно много. Вы потому не вмешиваетесь, что сами с нами повязаны, — заизобличал, забичевал Егор. — Деньгами, кровью, а теперь ещё выяснилось, что и сексом.
— Не хами, дарлинг.[21] Наше вмешательство было бы разрушительным. Мы знаем так много позорных секретов, что если они будут активированы, весь правящий сброд этой и не только этой страны лопнет, сдуется, испуская грязь и гниль. А с ним вместе расплывётся, растечётся всё общество и государство. Как ни печально звучит, коррупция и оргпреступность такие же несущие конструкции социального порядка, как школа, полиция и мораль. Убери их — начнётся хаос. Так что гуляй на свободе, чекист.
— Где Мамаев? Ты куришь? Не знал. Где Мамаев?
Яна Николаевна закурила и распевно, как Сара, заговорила:
— Курю. Мамаев живёт то где-то в москве, то в питере. Но по три-четыре месяца в году проводит на своей студии на Юге. Сейчас я разглашу государственную тайну. Делаю это, потому что меня попросил Игорь и потому что я… мне, словом, с тобой бывало хорошо.
— Сара…
— Юг контролируется Хазарским каганатом. Уже около тысячи лет. Все эти национальные республики, парламенты, суды, портреты президента/премьера, муниципальные районы, выборы, милиционеры — фикция, имитация. При советской власти такой же имитацией были местные парторганизации, советы, бюсты Ленина, исполкомы. На самом деле и тогда, и теперь, и при царях Югом правили и правят хазары, небольшая засекреченная народность, обитающая по ту сторону пика Эльбарс. Они устанавливают границы, разрешают споры, распределяют деньги и должности между этносами и кланами. Они так хитры, воинственны и упрямы, что даже чеченцы их уважают. Сильны не настолько, конечно, чтобы игнорировать Россию, чтобы самим всё решать. Но достаточно, чтобы без них ни один вопрос не решался. Между Россией и Хазарией двести лет назад подписан действующий до сих пор тайный договор, по которому в обмен на дотации и военную помощь каганат притворяется частью империи/союза/федерации и не поддерживает всех её геополитических соперников. Хазары знают на Юге всё и всех. Если с ними поладишь, они отдадут тебе Мамаева. Он, точно, их данник, иначе не выжил бы.
— Бред какой-то, гумилёвщина, — проскрипел Егор. — Отдай мне его ты. Он же бывает в москве, сама сказала.
— От пятисот тысяч до миллиона. Долларов. Небольшая цена, разумная. Наскребёшь. А где он в москве бывает и когда, мы точно не знаем. Так что Юг, хазары.
— Как мне найти этих замечательных людей?
— Полетишь в Караглы, — ответила капитан. — Вот телефон майора Струцкого. Он там живёт, знает там всех, кого нужно. Скажешь, что от меня. Он отведёт тебя, куда следует, устроит встречу с каганом. Это у хазар такой типа путин, а значит, у всех южан. Если договоришься — Мамаев твой, нет — вернёшься, дел-то куча. А всё-таки подумай, нужно тебе оно или не очень. Кинолюбители — опасные ребята. Большие люди с плохими манерами. Надо ли связываться? Да и на Юге не курорт, постреливают. Плакса же давно от тебя сбежала, извини, если лишнее говорю. Ты мне в последнюю нашу встречу цветы подарил. Я подумала, может, у нас что-то получаться начало. Ты ведь цветы мне не дарил никогда, за дуру держал, приспособление для секса. Я ведь не совсем дурой оказалась, — Сара откатила Абдаллу в сторону и придвинулась ближе к Егору.
И вслед за словами на него бесшумно нашло её фирменное тепло, хорошо ему знакомое, любовно полилось за воротник, мигом переполнило сердце и растеклось приятным ознобом по спине, животу и ниже, затопило все телесные низменности, проникло в самые укромные и запретные места и оттуда начало закипающим наводнением подниматься обратно к сердцу, горлу, голове, выпрямляя пенис, вспенивая кровь и мысли, вымывая из каменеющей памяти до сих пор ещё горячие солнца его первой весны.
Стало радостно, как будто вспомнилось нечто наиважнейшее, без чего и жить-то было как-то не с руки. Как будто открылась истина, сошлись концы с концами, явился долгожданный эмцеквадрат и объяснил всё. И крутящийся в штопоре неуправляемый ум внезапно остановился на краю гибели, и можно было с него, наконец, сойти на ровную твердь веры и при вере пригретого равнодушия.
И Егор произнёс спич — для себя и для Яны, и «для всех, кто желал бы слушать»:
