— Ешьте, тут ещё осталось. И последнее. Депутаты Дон и Донбассюк хотят заказать очередные дебаты. Техрегламент по молоку, что ли? — Егор сверился с извлечённой из кармана шпаргалкой. — Дон будет за правительственный вариант. Донбассюк — против. Также про игорный бизнес. Дон за полный запрет, он взял денег с держателей стриптизов и танцевальных клубов, они надеются, к ним приток увеличится. Донбассюк за незначительные ограничения. Его наняли владельцы казино. И ещё эти двое развели пивоваров и водочников. Дон лоббирует запрет распития пива где-бы то ни было, кроме как дома и в барах/ресторанах. Он с водочников деньги получает. А Донбассюк — за окончательный и полный запрет рекламы крепких напитков и продажи их лицам, не достигшим двадцати аж пяти лет. Его финансируют пивовары. Вот так.
— Будут депутатам дебаты. Темы сложные, особенно техрегламент. Распишу им роли за три недели, не раньше. И как же, Егор, эти Том и Джерри делят взятки? Или не делят, а что кто срубил, то и имеет?
— Нет, у них всё по-братски. Они же компаньоны. Один идёт к пивоварам и грозит наездом водочников. Обещает защитить, выступить в сми, в Думе, заблокировать вредные законопроекты. Берёт с них тысяч, допустим, пятьсот. А другой в то же время навещает водочников, пугает пивоварами и предлагает то же меню депутатского заступничества. Разводит их, скажем, на единицу. Если не верят, сигналит первому, и тот вносит, и вправду, антиводочный закон. Короче, клиент колется. Потом Дон и Донбассюк честно соединяют гонорар и делят на двоих. Получается, на данном примере, полтора на двоих, то есть по семьсот пятьдесят каждому. Они щедрые ребята. И как вы знаете, честные, хотя и тупые. Что, возможно, одно и то же. Но мы с вами не в доле, так что за каждый дебат, как всегда, получите по пятьдесят тысяч. Количество слов, как обычно, и не забывайте, попростонароднее, доходчиво. А то бранить будут. И давайте не дольше трёх недель. Им же ещё выучить слова нужно, роли отрепетировать, пока сессия парламентская не началась.
— Ненавижу власть, — революционным шёпотом зашипела Никита. — Все эти губернаторы, депутаты, министры, чекисты, менты, жадною толпой стоящие у трона. Свободы, гения и славы… Палачи. Придушить их всех. Ненавижу.
— Да не власть вы ненавидите, а жизнь. В целом. Не такая она, как вы бы хотели.
— А вы бы хотели такую, как есть? Несправедливость, насилие, косность..
— Качества вообще жизни, а не одной только власти. Мне тоже жизнь другой представляется, но я не хочу её уничтожить, как вы, за то, что не такая она. Я жизнь жалею. И желаю с ней добрососедствовать или даже сожительствовать. И совместно совершенствоваться. А вы ломать её хотите. А за что? Жизнь же хоть и задиристая, но ведь при том и маленькая совсем, и хлипкая, и в сущности, такая смешная. Возомнила о себе, дерзит, а ведь забилась в температурный зазор градусов в десять, в какую-то прореху в физике и грозит оттуда тьме, и зовёт бога тощим голосом, и отвоёвывает какие-то микроскопические высотки у беспредельной смерти. Глупая, неказистая, отважная жизнь. Мне жизнь жалко и свою, и вашу, нашу всю. Топорщится, подпрыгивает, чтоб выше казаться. А потом раз — и нет её. Глупо и красиво. Я за жизнь. А вы против. Так что власть — это так, что первое под руку попало.
— Егор, ваш гимн жизни был бы уместен, если бы я не знала, что вы, простите, бандит.
— Зря вы, Никита Мариевна. Я был бандит. Теперь перестал.
— И, перестав, стали к жизни снисходительны.
— Стал, Никита Мариевна.
— И вы, серьёзно, считаете, что дослужиться до губернаторства, министерства, депутатства можно без подлости?
— Считаю, что такое мало, но всё же вероятно. Считаю также, что подлости и в вашей редакции, и в семье, и в монастыре, и в бригаде асфальтоукладчиков, и в министерстве, и в парламенте — везде примерно поровну.
— А семью-то, Егор, зачем приплели?
— За бандита. Да и просто потому, что правда. За правду.
— Стареете, конформизмом старческим занемогли, — вполвоя взвыла Никита.
— То бандитизмом попрекаете, то конформизмом. Кем же быть? Вам не угодишь.
— Быть бандитом в России — это и есть конформизм. Всё будет сделано в срок. До новых встреч.
— А десерт?
Егор, оставшись один, немного помедлил, выпил чаю, подслушал разговор бармена с Сашей. По разговору разгадал Сашину половую принадлежность. «Всё-таки самочка», — заключил он и рассчитался с ней — по обыкновению своему весьма не жадничая. Оттого, что, как многие русские небедные люди, испытывал неловкость в общении с прислугой, невольно досадуя на то, что вот без нужды унижает человека, человека и так небогатого и которому никогда, видать, не разбогатеть. Дать ему мало совестно, а отдать слишком много — людей смешить, да и себе что останется.
