Тони Дювер
ОКОЛОТОК
Посвящается Жану-Пьеру Тизону
Он устанавливал свой насос у входа в школу и знал всех детей по именам.
Дедушка уверял меня, что в былые времена насоса не было: соплесос пользовался тростинкой, через которую втягивал сопли ртом. Он так искусно отсасывал сопли из ноздрей, ничего при этом не глотая, что шалуны заводили у себя не одну, а целых две козявки, только бы продлить эту восхитительную процедуру.
Работа с насосом была гораздо менее привлекательной. Помнится, некоторые мои товарищи даже начинали игнорировать соплесоса и сморкались в руку, пачкая тротуары и школьную форму.
Подтирщик носил на спине коробочку, где лежали нарезанные квадратиками газеты и ароматизированная туалетная бумага. С восходом солнца он обходил деревню и будил своей песней всех и каждого. Мы спешили позвать его к себе. Его ремесло считалось настолько презренным, что ему не разрешалось заходить в дом. Когда мы нуждались в его услугах, то выставляли задницу в дверной проем, прямо над порогом, где ставили полный ночной горшок. Ведь подтирщик складывал экскременты на ручную тележку. Тем не менее, он отказывался от детской неожиданности и поноса: в подобных случаях приходилось давать ему денежку, чтобы он все-таки вас подтер.
Подтирщик продавал свой улов говнюку, который, хотя и процветал (это был зажиточный крестьянин, нередко становившийся мэром), но стыдился свой работы и занимался ею по ночам, на окраине деревни. Там он перемешивал экскременты с водой и рубленой соломой и, после того как продукт немного настаивался, перепродавал его жителям деревни, которые унавоживали им свои поля и цветы на окнах.
Стремясь обогатиться, говнюк добавлял в удобрение слишком много соломы и воды. Благодаря этой прибыли, считавшейся вполне естественной, должность говнюка продавалась с аукциона. В то же время подтирщик оставался всего-навсего скромной прислугой задниц и говнюка - им чуть ли не гнушались. Но ведь без подтирщика нет и дерьма. Однако маленькие люди не умеют защищаться и доказывать свою полезность.
Ремесло часочета всегда в почете, ведь владельцы стенных часов хорошо знают цену доброму имени. Тем не менее, часочеты порою считывали время и с наручных, пусть даже марали при этом свою репутацию и портили глаза.
Бесполезно ожидать прихода часочета в первой половине дня: время должно медленно созреть, ведь только недотепы срывают его ранним утром. Мы дожидались, пока солнце не приближалось к зениту - и тогда наконец появлялся часочет.
Его приглашают в дом, он отряхивает ноги на пороге, здоровается, приподнимая шляпу с широкими полями, и заходит с серьезным и почтительным видом. Его усаживают на хороший стул перед часами, и, слегка сдвинув шляпу на затылок, чуть-чуть подперев пальцем подбородок, он вперяет взор в циферблат.
После долгой паузы часочет важно сообщает увиденное время, а затем встает и уходит, церемонно прощаясь.
Время становится темой для разговоров за семейным обедом. Во второй половине дня дамы пьют кофе и хвастливо вспоминают, какое время им сообщали в различные дни, - впрочем, женщины часто лгут, ведь есть время лестное, а есть и совсем нестоящее.
Затем кумушки пересказывают время друг другу, оно облетает всю деревню до самой мэрии-умывальни, где под удары валька о нем судачат даже с наступлением темноты.
Как бы то ни было, неучи презирали часочета и смеялись над ним на улице, однако он разгонял их, вскидывая голову с самоуверенностью чиновника, полезного богачам, и подлинного кладезя учености.
Бывало, женщина, задавленная супружеской жизнью, становилась сварливее обычного. Но если в тот день являлся стекольщик, все снова налаживалось.
Этот улыбчивый, молодцеватый человек входил со своим запасом камней, отпускал шутку-другую, игриво хлопал вас по заднице, а затем, становясь в каждой комнате поочередно, спокойно разбивал все окна, осколки которых сыпались на улицу.
На грохот сбегались кумушки, дети бросались врассыпную, а мужья трепетали от страха: это были хорошие дни. Затем женщина, у которой случился нервный срыв, переезжала к соседке и жила там, пока в окна не вставляли новые стекла.
Поэтому в деревне можно было увидеть немало домов с разбитыми окнами, которые никогда не ремонтировались: таким способом мужья и дети избавлялись от своих женщин - пусть даже ценою простуды.
Когда женщина рожала тринадцатого ребенка, обычай требовал отметить это счастливое событие большой попойкой. В жертву приносился другой ребенок, из которого готовили жаркое для пиршества. Однако этому жаркому должно было быть не меньше семи лет: если в доме таких детей оказывалось несколько, выбирали самого пухленького, а если не было ни одного, выпрашивали у соседа.
