В течение пяти лет Шура финансировал любое начинание, способное испортить репутацию новой Германии. Обвинял правительство в имперских амбициях и неонацизме, платил журналистам и оппозиционерам, лил грязь на Герхардта, одним словом, провоцировал как мог. Надо сказать, Германия поддавалась на провокации с легкостью. Профашистские настроения в стране усиливались. Бобберу только того и надо было. Он потирал руки, когда по телевизору начиналась очередная патриотическая истерика. Еще бы, ведь чем больше пропагандисты трубили о величии Германии, тем больше ненавидели ее в Европе. Уже не один памятник немецкому солдату облили краской или снесли. Герхардт злился, накручивал МИД, наезжал на соседей; ситуация накалялась. Терпение канцлера лопнуло после того, как ряд европейских парламентов принял резолюцию, приравнявшую фашизм к сталинизму. Стало ясно – Боббера пора тормозить, и тормозить жестко. Соответствующее задание получил фон Шлоссер.
В минуты наивысшего напряжения умственных сил опытный администратор, кадровый разведчик, философ и эстет фон Шлоссер становился похож на овчарку. Губы его подрагивали, обнажая влажные желтые клыки, которые при других обстоятельствах были почти не видны. Вот и сейчас он щурясь глядел в окно и шумно дышал, чуть высунув изо рта кончик длинного языка. Могучий мозг анализировал сотни вариантов, сотни возможных путей, ведущих к достижению поставленной цели. Наконец слабый, похожий на рычание звук вырвался из груди. Несколько капель слюны упало с клыков на полированную столешницу. Всё! Решение найдено. Комбинация готова. Он вытер губы. Вновь привычная для телекамер сдержанная улыбка немецкого аристократа: «Ну что, Абраша, покатался на „Белорусе“, и хватит». Фон Шлоссер сладко потянулся, почесал за ухом и набрал внутренний номер Герхардта.
– Шеф, у меня готово предложение по нашему другу Бобберу. Нет, напрямую, думаю, ни к чему. Полагаю, лучше через Абрама Зона. Так точно, поднадоел он уже, к тому же три процента его, надеюсь, лишними не будут…
Фон Шлоссер положил трубку. Эх, если бы все дела с Герхардтом решались вот так запросто. Он налил себе рюмку – пора домой. Залпом выпил, собрал портфель, но, прежде чем потушить свет и покинуть офис, сделал еще один звонок.
– Бюро заказов? Это я. Хочу заказ сделать. Вот именно, диктую по буквам: А Б Р А М З О Н. Но торопиться не надо. Есть несколько деталей, которые необходимо проговорить отдельно…
Гастингс жил в Москве. Отсюда легче было добраться до Батуми, а ведь последние пять лет игра на этом прекрасном черноморском курорте стала единственной его отрадой. Жить непосредственно там, на юге, он позволить себе не мог. Дела шли хуже некуда, и месяц за месяцем Гастингс ютился в маленькой однушке на бедном юго-западе российской столицы, дожидаясь сладкого мига, когда в кармане заведутся деньжонки и можно будет рвануть к морю, к рулетке.
А ведь ему еще повезло. Обычно неудачливого стрелка карают смертью. Но неизвестный заказчик, по-видимому, оказался гуманистом или сам был уничтожен вышестоящим руководством за провал операции. Как бы то ни было, когда Гастингса отпустили из тюрьмы, со стороны Бюро заказов претензий к нему не поступало, впрочем, не поступало и заказов. Гастингс не удивлялся. Работы стало мало. Где вы, благословенные восьмидесятые? Тогда спрос реально превышал предложение, а сейчас, в конце девяностых… Естественно, после такой оплошности (перепутать близнецов!) его выперли с рынка. Конкуренты, само собой, не дремали.
Обижаться не на кого. И все-таки Гастингс обижался. Обижался на Пуаро! Почему старик-то так отдалился? Конечно, литературные доходы Гастингса ни в какое сравнение не шли с основной работой, но… Какие-никакие деньги плюс место в высшем обществе, и в конечном счете – отличная крыша. Сюжеты придумывал всегда Пуаро, у Гастингса не получалось. Но писал Гастингс, и писал отменно.
Почему Пуаро перестал работать с ним, неужели что-то заподозрил? Невероятно! Наверное, просто не захотел делить успех. И что? Кому теперь лучше? Эркюль пишет что-то сам, и не очень удачно, а он, Гастингс, бедствует в Москве, изредка переводя на английский детективы Марининой.
Гастингс вышел на кухню, собираясь налить водки. В этот момент в коридоре тревожно зазвонил телефон.
Умберто жил в Милане. Работал колумнистом в крупной газете, сочинял исторические романы и был счастлив. После смерти Макса Умберто будто освободился. Жизнь бурлила, литературная карьера шла в гору. Иногда он встречался с Боббером, который, несмотря на финансовые проблемы, по-прежнему владел издательством «Бонпиани».
Как-то раз на светском рауте в лондонском особняке опального богача Умберто познакомился с малоизвестным английским драматургом. «Майкл Фрейн», – представился тот, крепко пожал Умберто руку и задержал его ладонь в своей чуть дольше необходимого.
– Вы еще храните у себя фиолетовый тубус, выкупленный у внука Фегеляйна? – спросил Фрейн.
Мурашки пробежали по спине Умберто. Он вспомнил Вильгельма и понял: пять лет свободы были иллюзией; со смертью Макса ничего не кончилось.
