— Брось, Ванька… Говорено-говорено да и брошено. Бить их надо было, когда оружье в руках держали, а теперь — грызи локоть…
— Мало мы их били…
— Мало…
Мотнулись в порт.
— Чур не хлопать. Ногой на суденышко, кока за свисток, лапой в котел!
— Ну-ну…
— Охолостим бачка два, штоб пузяко трещало.
— Слюной истекешь ждамши-то.
Бухту заметал гул.
Сопя и фыркая, ползали буксиры. Сновали юркие ялики. На пристанях и вокруг лавчонок вилось людье, ровно рябь над отмелью. Корпуса морских казарм, похожие на черепах, грелись под солнышком на горе. Полуденную знойную тишину расстреливали судовые гудки.
Ванька харкнул на кружевной зонтик дамы, плывущей впереди, коротко проржал, будто пролаял, и повернулся облупленнорожий к корешку.
— Монета е?
— Ма, — и карманы Мишка выворотил, разбрыливая махорку. Да откуда и взяться деньгам, ежли еще вчера…
— Х-ха.
— Ххы.
— Вот дело, сучий потрох, умрешь — гроб не на што купить.
— Заслужили мы с тобой алтын да копу, да…
— В три спаса, в кровину, в утробу мать!
Призадержались у лавчонки. Што один, то и другой. Одного направления ребятки.
— Дернем?
— Дернем.
— Майна брашпиль?
— Майна.
— Ха.
— Хо.
Мырнули под крыло двери. Сидели за мраморным столиком, жадно уминали окаменелую колбасу, прихлебывали ледяное пивцо и гадали, какая сольется.
— Ходили-ходили, добра не выходили. Опять не миновать какому-нибудь товарищу в зубы заглядывать.
— Ножик вострый.
— Нашинску братву пораскидали всю.
— Край.
— Во все-то щели кобылка понабилась, а кобылка — народ невзыскательный — што в зубы, за то и спасибо!
— Вань, щека лопнет.
— Г-гы… — намял Ванька полон рот колбасы и глаза выкатил.
Грохнул Ванька комлястым кулаком по столу и промычал:
— Омманем… Не кручинься, елова голова, омманем…
— Главный козырь — на суденышко грохнуться.
— Первое дело.
— А в случай чего и блатных поискать можно.
— По хазам мазать?
— Почему не так? И по хазам можно, и несгорушку где сковырнем.
— Чепуха, — говорит Ванька, — нестоящее дело… Мы с тобой и в стопщиках пойдем первыми номерами.
— Не хитро, а прибыльно.
— Не пыльно, и мухи не кусают.
В гавани — динь-длянь: четыре склянки. Братки заторопились. За шапки, за мешки, хозяин счетами трях-щелк.
— Колбасы пять фунтов…
Мишка засмеялся, Ванька засмеялся.
— Не подщитывай, старик, все равно не заплатим.
Рассовывая по карманам куски недоеденного сыра — от колбасы и шкурок не осталось — Ванька примиряюще досказал:
— За нами не пропадет, заявляю официяльно.
У хозяина уши обвисли.
— Товарищи матросы, я, я…
Покатились, задребезжали счеты по полу… Мишка подшагнул к хозяину и надвинул ему плисовый картуз на нос.
— Старик, ты нам денег взаймы не дашь?.. А?
Черный рот хозяина захлебывался в хлипе, в бормоте.
Ванька вмиг сообразил всю выгодность дела. Ухватился за ввернутое в пол кольцо, понапружился, распахнул тяжелую западню подпола.
— Живо!
— Бей!
— Хри-хри-христос…
Старика пинком в брюхо в подпол. Западня захлопнулась.
— Есть налево!
— Фасонно.
Деловито обшарили полки, прилавок. Выгребли из конторки пачки деньжат. Сновали по лавке проворнее, чем по палубе в аврал.
— Стремь, Ванчо.
— Шмоняй.
Мишка кинулся в комнату, провонявшую лампадным маслом и дельфиньей поганью.
Ванька из лавки вон. У двери присел на тумбу и, равнодушно поглядывая по сторонам, задымил трубкой.
К лавке подошла покупательница, хохлатая старушка.
Ванька поперек.
— Торговли нет, приходи завтра.
— Сыночек, батюшка…
— Торговли нет, учет товаров!
— Мне керосинцу бутылочку..
— Уйди!.. — рассердился матрос и угарно матюкнулся.
Старуха подобрала юбки и, крестясь, отплевываясь, отвалила.
Мишка из лавки, на Мишке от уха до уха улыбка заревом, банка конфет под полой у Мишки.
— Не стремно?
— Ничуть.
— Пошли?
— Пошли, не ночевать тут.
— Клево дело!
Неподалеку на углу, подперев горбом забор, позевывал мордастый «пес»: в усах, в картузе казенном, и пушка до коленки.
Подкатились к нему. Из озорства заплели вежливый разговор:
— Землячок, скажи, будь добер, в каком квартале проживает крейсер нашинский? До зарезу надо…
— Ищем-ищем, с ног сбились.
Щурился «пес» на солнышко… Судорожным собачьим воем вздвоил позевку и прикрыл пасть рукавом.
— Не знаю, братки.
Угостили дядю конфетами, пощупали у него бляху на груди.
— Капусту разводишь?
— Да не здешний ли ты?
Польщенный таким вниманием, милицейский откачнулся от забора, чихнул, высморкался в клетчатый платок и окончательно проснулся. Даже усы начал подхорашивать.
— Мы дальни, ярославски. А зовут меня Фомой… Фома Денисыч Лукоянов. Моряков я страх уважаю. У меня родной дядя Кирсан, может, слышали, на «Варяге» плавал.
Ванька дружески хлопнул его по широкой лошадиной спине.
— И куфарка у тебя е?
— Есть небольшая, — виновато ухмыльнулся Фома, но сейчас же подтянул засаленный кобур и строго кашлянул.
А матросы бесом-бесом.
— Дурило, зачем же небольшая? Ты большую заведи, белую да мяхкую, со сдобом.
— На свадьбу гулять придем.
— Прощай.
— Прощевайте, братишки.
По берегу полный ход.
— По дурочке слилось.
— Ха-ха.
— Хо-хо.
Конфеты в карманы, банку об тумбу.
С утра бушевал штормяга. К вечеру штормяга погас.
