Из дымной дали, играя мускулами гребней, лениво катили запоздалые волны и усталыми крыльями бились в мол. Зачарованный ветровыми просторами, на горе дремал город, в заплатках черепиц и садов похожий на бродягу Пройди-Свет…
В Ваньке сердце стукнуло. В Мишке сердце стукнуло, враз стукнули сердца.
— Вот он!.. Родной!
— Вира брашпиль!
Обрадовались, будто находке, кораблю своему. Кованый, стройный, затянутый в оснастку — сила, не корабль — игрушка, хоть в ухо вдень.
Топали по зыбким деревянным мосткам. Топали, уговаривались.
— Бухай, да не рюхай.
— Не бойсь, моря не сожгем.
— Расспросы-допросы. Как да што? Партейные ли вы коммунисты? Лей в одно: так и так, мол, оно хошь и не гармонисты, а все-таки парни с добром. Нефть и уголь и золотые горы завоевали, сочувствуем хозяйственной разрухе и так далее.
— Не подморозим, сверетеним.
— Бултыхай: «служим за робу».
— Для них не жалко последнее из штанов вытряхнуть…
Замусоренная бухта круто дышала перегаром угля, ржавым железом и сливками нефти.
Синий вечер. Кровью затекало закатное око. Качелилось море в темно-малиновых парусах.
У трапа волчок.
Шапка матросская, под шапкой хрящ, ряшка безусая, лох, прыщ, стручок зеленый.
— Вам куда, товарищи?
— Как куда? — упер Мишка руки в боки. — Имеешь ли данные нас допрашивать?
— То есть, я хотел.
— Козонок.
— ….. — и Ванька, шутя, попытался вырвать у парня винтовку.
Тот зашипел, как гусь перед собаками, вскинул винтовку наизготовку и чуть испуганно:
— Чего надо?
Братки в рев:
— Ах ты, лярва!
— Мосол!
— Моряк, смолено брюхо!.. Давно ли из лаптей вывалился?
— На! Коли! Бей!
И давай-давай гамить. От их ругани гляди-гляди мачты повалятся, трубы полопаются.
Завопил волчок:
— Вааааахтенный!.. Товарищ вааа…
Подлетел вахтенный начальник:
— Есть!
Вахнач такой же сморчок: из-под шапки чуть знать, клеш ему хоть под горлом застегивай, на шее свистулька, цепочка медная, кортик по пяткам бьет.
— Кто тут авралит? Ваши документы.
— Почему такое, бога мать…
— Штык в горло, имеет ли данные?
В это же время в боцманской каюте старик Федотыч мирно беседовал с выучениками машинной школы Закроевым и Игнатьевым.
Завернули они к нему на деловую минутку да и застряли: любили старика, ласковее кутенка было сердце в нем.
Бойкими гляделами по стенам, по цветным картинкам.
— Товарищ боцман, а это што за музыка?
Гонял Федотыч иголку, бельишко латал, — зуд в руках, без дела минутки не посидит, — гонял боцман иголку и укачивался в зыбке воспоминаний:
— Это, хлопцы, англейский город Кулькута, в расчудесной Индии помещается. Город ничего, великолепный, только жалко, сляпан на деревенскую колодку: домов больших мало.
Оба-два:
— И чего торчим тут? Сорваться бы поскорее в дальнее…
— Расскажите нам, Лука Федотыч, что-нибудь из своих впечатлений.
Обметан быльем, глаз старика легок:
— Впечатлениями заниматься нам было не время. Неделю две треплет-треплет тебя, бывало, в море: моги-и-и-ила… Бьет и качает тебя море, как ветер птицу. Ну ж, дорвешься до сухой пути — пляши нога, маши рука, г-гу-ляй! Мокни, сердечушко, мокни в веселом весельице… Раздрайка-раздрайка, бабы-бабы…
Оба парня в думе, ровно в горячей пыли:
— Эх-ба…
— А волны там большие бывают?
Отложил боцман работу, плечо развернул, кремнистым глазом чиркнул по молодым лицам, перемазанным олеонафтом и жирной копотью.
— Дурни…
Помолчал, пожевал губами, строго и торжественно поднял руку.
— Окиян…
Обмяк старый боцман:
— Местечки там есть глыбиной на сотню верст. Можа, и больше, убедительно сказать не могу, сам не мерил, знающие люди сказывали. Одно слово: окиян…
Молодые языки россыпью смеха, молодые языки бойки:
— Ого.
— Эге.
— Страны, народы. Интересно, комсомольцы у них теперь есть?
— Понятно, — подсказал Закроев. — Тянет ветер от нас, ну и там волну разводит.
Старик разохотился, свое высказывает:
— Этого не знаю и врать не хочу… А бабы вот у них е-е-есть. Прямо, надо сказать, проблинатические бабы: за милу душу уважут, так уважут — чуть уползешь. В наших некультурных краях ноги на нет стопчешь, а таких баб не сыщешь… И год пройдет, и два пройдет, и пять годов пройдет, а она тебе, стерва, все медовым пряником рыгается…
От хорошей зависти зачесался Закроев, ровно его блохи закусали: сосунок, волос густой, огневой отлив — метелка проса спелого, по дубленому лицу сизый налет, в синеющих глазах полынь сизоперая. Пахло от Закроева загаром, полынью и казенными щами. Наслушался парень, защемило в груди, разгорился:
— Хренова наша службишка… Сиди тут, как на цепи прикованный…
— Хуже каторги…
Старик на растопыренных клешнях разглядывал латки, выворотил подсиненные голодовкой губы:
— Не вешай, моряк, голову…
— Да мы ничего…
— Разве ж не понимаем, разруха. Ничего не во пишешь, разруха во всероссийском масштабе.
