– Ты медведь, – сказала она, когда они, взявшись под руку, вышли в коридор. – Вот ты опять наступаешь мне на ногу.
Это она первая назвала его на «ты».
– Я не привык ходить с женщинами, – ответил он.
– Отчего?
– Да так как-то выходило.
– Может быть, они с тобой не ходили?
– Нет, мне самому они не нравились.
Она мельком взглянула на него.
– Это очень однообразно, – все так говорят. А Семёнов говорит даже, что на женщин он не может смотреть без скуки.
– Кто такой Семёнов?
– Один человек, такой белобрысый. Ты его не знаешь.
Он очень пошлый парень, и у него мокрые губы.
Матвеев задержал шаги.
– Откуда ты знаешь, какие у него губы?
Она тряхнула стрижеными волосами.
– Не все ли тебе равно? Он лез целоваться.
– Ну, а ты?
– Я его ударила.
Матвеев говорил, что самое красивое в ней были глаза: тёмные, с длинными ресницами.
– Они ударили мне в голову, – объяснял он.
Из полуоткрытой двери на её лицо сбоку падал свет. У
неё были чёрные волосы, остриженные так коротко, что шея оставалась совершенно открытой. Она нравилась ему вся – и её смуглая кожа, и небольшой, яркий рот, и стройная фигура.
Они прошли несколько шагов.
– По щеке? – спросил он машинально.
– Нет, по лбу, он успел отвернуться. Но ты, однако, любопытный.
– Вот чего про меня нельзя сказать! Заметь: я даже не спросил тебя, что ты делаешь здесь, в Чите.
– Я учусь в институте и работаю в женотделе, в мастерских Чита-вторая. Но сама я из Хабаровска и скоро еду туда. Там у меня мать.
– Вот как, – сказал он, что-то обдумывая. – Когда ты едешь?
– Послезавтра.
– Ты никак не можешь поехать позже? Через неделю?
– Нет, не могу.
Они ходили по коридору под пыльным светом электрической лампочки и разговаривали. Она держала его под руку, курила и смеялась громко, на весь коридор. На них оглядывались, улыбаясь, и Матвеев чувствовал себя немного глупо.
– Наплевать, – сказала она, – пускай смотрят.
– Я ругалась в райкоме по-страшному, – говорила она немного позже, – чтобы меня не назначали на эту работу.
Не люблю я возиться с женщинами – ужасно. Вечные разговоры о мужьях, о детях, о болезнях, – надоело. Особенно о детях. Как только их соберётся трое или четверо, они говорят о родах, о беременности, о кормлении. И оторвать их от этого прямо невозможно. Это нагоняет на меня тоску.
Я не люблю детей. А ты?
Он как-то никогда не думал об этом, любит он их или нет. Но он довольно охотно щекотал их под подбородком или подбрасывал вверх, если они не плакали.
– Они приходят сами, – сказал он уклончиво, – как дождь или снег. И с этим ничего нельзя поделать.
Она засмеялась.
– Можно.
– Но мне приходилось слышать, что женщины находят в этом удовольствие. У меня есть даже подозрение, что я любил бы своего ребёнка – толстую, розовую каналью в коротких штанишках. Впрочем, до сих пор я свободно обходился без него.
– Да, тебе он, может быть, и понравился бы, потому что тебе не придётся носить его девять месяцев и кормить грудью.
– У меня нет груди, – ответил Матвеев легкомысленно.
– Действительно, большое горе. Но тут дело не только в кормлении. Ребёнок – это семья. А семья связывает.
– У тебя пальцы горячие, – сказал он, – очень горячие.
Отчего это?
В зале аплодировали и двигали стульями. На сцену вышел актёр в широкой блузе с бантом и престрогим тоном прочёл стихи о том, что смех часто скрывает слезы и бичует несправедливость. Потом он запел комические куплеты на местные темы:
Домой Матвеев вернулся в каком-то расслабленном состоянии, полный смутной радости и новых слов. Безайс не спал; он сидел в углу с палкою около крысиной норы и зашипел на Матвеева, когда тот вошёл. Большая крыса лежала на стуле, вытянув усатую добродушную морду и свесив голый хвост. По комнате тяжело плавал табачный дым.
– Ты их распугал, – сказал Безайс, вставая. – Топает тут.
Эту я убил, а другая удрала. У неё чертовски крепкое телосложение, я так хватил её по голове, что она завертелась.
А потом встала и ушла домой, к папе и маме. Интересно, как они проходят через каменный пол? Ну, как у тебя?
– Ничего, – ответил Матвеев, застенчиво хихикая. –
Ничего особенного.
И после некоторой паузы спросил:
– Ты любишь детей, Безайс?
– Ты хочешь меня купить? – спросил Безайс подозрительно. – Новый анекдот какой-нибудь?
– Вовсе нет. Мне просто пришло в голову, что дети –
это неизбежное зло.
Безайс был в каком-то некстати приподнятом настроении. Матвеев лёг на свой стол и не говорил больше ничего. В памяти отчётливо запечатлелось её лицо с поднятыми на него глазами и смеющимся ртом – так она смотрела на него, когда они прощались у дверей общежития.
На другой день вечером он пошёл к ней. В её комнате, где она жила с двумя подругами, было холодно и неуютно.
