Он залез на сугроб, но тотчас провалился по пояс и выбрался обратно. Потом он услышал, что его зовут; оглянувшись, он в нескольких саженях увидел на снегу тёмную фигуру. Матвеев подошёл – это был Безайс. Он сидел, глядя на Матвеева снизу вверх, и слабо улыбался.
– И тебя тоже? – спросил он.
– Что?
– Вышибли?
– Я найду их в Хабаровске, – сказал Матвеев, опускаясь на снег, – и сделаю с ними что-нибудь. Сволочи! Они перепились, что ли?
– Они приставали к ней, – сказал Безайс, закрывая глаза.
– Чем это съездили меня по голове?
– Я этого так не оставлю! – сказал Матвеев, утешаясь бесполезными угрозами. – Но что же мы теперь будем делать?
Он вдруг заметил, что Безайс держит в правой руке револьвер.
– А это зачем? – спросил он с внезапной догадкой. –
Ты?.
– Да, – ответил Безайс, бессмысленно улыбаясь. – Я не мог этого видеть.
– Ты стрелял?
– Нет, не успел. Они так двинули меня по голове, что чуть было не отшибли её совсем.
– Из-за этой девчонки?
Безайс спрятал револьвер в карман и виновато опустил глаза.
– Не ругайся, – сказал он просительно. – Это надо было видеть. Кажется, они хотели её изнасиловать.
– «Кажется»? А тебе какое дело?
Матвеев поднялся на четвереньки, дрожа от ярости.
– Идиот! – крикнул он с каким-то воплем. – Романтику разводишь? Защитник невинности? Вот я тебя убью сейчас! Безайс почувствовал себя нехорошо. Его мутило.
– Я тебя… сам убью, – пробормотал он, тяжело справляясь с охватившей его слабостью. – Молодая девушка…
очень хорошенькая. Ты хочешь, чтобы я спокойно смотрел, как её будут насиловать? Эта каналья Майба потащил её на нары.
– Да ведь тебе партийное дело поручено, дураку. Понимаешь? Ломай себе голову, если ты свободен. А сейчас тебя это не касается, все эти девицы и благородство.
Безайс хотел что-то ответить, но не успел. Последнее, что он видел, было испуганное лицо Матвеева и тёмное небо с неясными звёздами… Потом исчезло все.
ЭТО ШЕСТИДЮЙМОВКА
После Безайс часто и подолгу объяснял, как это вышло, но его самого не удовлетворяли эти объяснения. Конечно, это было нелепостью, внезапным порывом, который заставляет человека делать самые странные вещи. Он вынул револьвер непроизвольно, ни о чём не думая. Но он был настолько молод, что ещё не научился глядеть на людей как на материал, не умел заставлять себя не думать и не видеть, когда это нужно.
– Я сделал глупость, – говорил он много позже, вспоминая об этом, – но тем не менее должен сказать…
– Замолчи, замолчи, – говорил Матвеев.
Он объяснил Безайсу свою точку зрения. Один человек дёшево стоит, и заботиться о каждом в отдельности нельзя.
Иначе невозможно было бы воевать и вообще делать что-нибудь. Людей надо считать взводами, ротами и думать не об отдельном человеке, а о массе. И это не только целесообразно, но и справедливо, потому что ты сам подставляешь свой лоб под удар, – если ты не думаешь о себе, то имеешь право не думать о других. Какое тебе дело, что одного застрелили, другого ограбили, а третью изнасиловали? Надо думать о своём классе, а люди найдутся всегда.
– Быть большевиком, – сказал Матвеев, – это значит прежде всего не быть бабой.
Но Безайс с ним не соглашался.
Открыв глаза, он увидел Матвеева, наклонившегося над ним и нащупывавшего сердце.
– Вынь руку, Матвеев, – сказал он, поднимаясь и стыдясь своей слабости. – Пальцы холодные.
– Можешь ты встать?
– Попробую. А ты как?
Он повернул голову и почувствовал, что у него замёрзли уши. Оглядевшись, он увидел над головой тёмное, усеянное звёздами небо. Матвеев стоял на коленях и поддерживал его за плечи.
– Я совершенно замёрз, Матвеев, – сказал Безайс, трогая уши и пытаясь встать. – Ты цел?
– Я-то ничего.
Безайс тёр уши и медленно собирался с мыслями. Он осторожно потрогал голову. Слева кожа на темени была рассечена, и кровь медленно сочилась по щеке.
– Здорово они меня отделали, – сказал он виновато.
– Это все в твоём вкусе, – желчно ответил Матвеев. –
Ну, скажи, пожалуйста, кто просил тебя лезть? Зачем это нужно?
– Да я тут ни при чем, – капризно возразил Безайс, прикладывая снег к рассечённой голове и морщась. – Во всем виновата эта дура. Не мог же я спокойно смотреть, как её насилуют!
– Легче, – сказал Матвеев. – Она сидит позади тебя.
Безайс оглянулся и смутился. Девушка стояла позади него, как и Матвеев, на коленях, и молча грела руки дыханием.
– Если вы считаете меня дурой, – сказала она обиженно,
– то сидели бы спокойно. Я сама выпрыгнула.
Положение было неловкое, и Безайс придумывал, что ему сказать, когда снова почувствовал себя нехорошо.
Прошло несколько пустых мгновений, в которые он видел, не сознавая, лицо Матвеева, снег, небо. Минутами он слышал звуки голосов. Он чувствовал только, что замерзает совсем.
– Нет, – услышал он голос Матвеева. – Поезд делает в среднем двадцать вёрст в час. Нельзя же так.
– Я ничего не понимаю, – устало ответила она. – Мне всё равно.
