История о ранней утрате родителей, торопливо и горячо рассказанная мной, могла бы заставить прослезиться и Генриха Восьмого вместе с Кровавой Мэри, но китаянка долго молчала, а когда я закончил, вскинула на меня взгляд. Тут у меня затряслись губы, голос пресекся, и я, махнув рукой с самым отчаявшимся видом, горестно пошел прочь…
– Виктор! – воскликнула она. – Вы не знаете! Вам нельзя быть со мной!
– Но почему?! – вскричал тогда я. – Вы замужем?
– Нет, – Мулан вдруг задрожала всем телом. – И никогда не буду! Я прошу вас – оставьте меня в покое…
– Я настолько вам противен, что вы ненавидите меня! – сказал я. – Или есть какая-то другая причина, по которой я не могу оказывать знаки внимания очаровавшей меня женщине? Скажите!
Эти слова поразили Мулан как громом, она резко оттолкнула меня с дороги и вбежала в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Приникнув ухом к замочной скважине, я услышал, как она рыдает взахлеб. По-видимому, девчонка и впрямь безоговорочно верила в свою легенду.
Я тихонько рассмеялся – еще пару ходов, и она сломается окончательно. Тогда я хорошенько вытру ноги о всю компанию Додсона…
Я продолжил свое наблюдение за Мулан, и два дня старался лишний раз не встречаться с ней, дабы дать ей хорошенько успокоиться. Однако события третьего дня едва не стали для меня роковыми…
В тот день около часу после полудня, она вышла из задней двери «Летучей рыбы» и, неся в руках бельевую корзину, двинулась к набережной – очевидно, она направлялась в прачечную. Не мешкая, я вышел за ней и следовал по улицам до тех пор, пока она не вошла туда. Я оглянулся вокруг, увидел небольшую питейную, как раз напротив прачечной, и решил, что лучшего места, откуда я мог продолжать свое наблюдение, не сыскать.
Это был один из самых дешевых кабаков во всем Ливерпуле, расположенный на Великой портовой дороге, грязный, с мутными окнами и насквозь прокоптелый табачным дымом. Тускло освещенное помещение было переполнено, в спертом воздухе стоял оглушительный гвалт – смесь визга, хохота и пьяного рева. После заведения Галлахера эта клоака выглядела омерзительной донельзя. С отвращением я прошел к стойке, взял стакан бренди и прошел к окну, где, усевшись прямо на заляпанный, черный от грязи подоконник, стал ожидать, потягивая свою выпивку. Бренди был отвратительный, под стать окружающей обстановке, и разбавленный водой, так что я неотрывно уставился на хорошо просматривающийся отсюда выход из прачечной. О, лучше бы я хоть раз оглянулся вокруг…
И расплата за эту беспечность не заставила себя особо долго ждать. Почувствовав совсем близко чей-то острый, угрожающий взгляд, я повернулся и успел заметить стоящего прямо возле себя громадного бородатого турка, прежде чем тот нанес мне удар под дых с такой силой, что я скорчился, судорожно раскрыв рот. Выпавший из моих рук стакан, звякнув, закатился под стол. Второй осман, зашедший с другого бока, мгновенно заломил мне правую руку, так что я не смог даже пикнуть от боли. Оба турка действовали в гробовом молчании и, скрутив меня, поволокли на улицу. Разумеется, что никто из посетителей даже не подумал прийти мне на помощь – только два или три человека, оторвавшись от игры в кости, удостоили происходящее заинтересованными взглядами. Османы, сохраняя молчание, затащили меня в какой-то внутренний двор – судя по запаху мокрого мыла, являвшийся внутренним двором прачечной, куда пошла Мулан. Не отпуская меня, они замерли как статуи. Я поднял глаза вверх и увидел придвинувшуюся ко мне почти в упор погано осклабившуюся рожу Уильямса. Он тихо и злобно рассмеялся:
– Я вижу, ты и впрямь решил, что меня можно водить за нос, как дурачка?! Ну сейчас я тебе поясню, насколько глубоко твое заблуждение. Думаю, что на сегодняшний день твой правый мизинец заставит тебя думать побыстрее…
Уильямс сделал знак своим парням, и вся их неподвижность мгновенно слетела с них. Стоящий справа осман с размаху припечатал мою правую руку к гранитной коновязи, а второй выхватил хищно сверкнувшее кривое лезвие ятагана. Я отчаянно рванулся – но, казалось ничем невозможно было поколебать этого турка. Его каменная рука даже не шевельнулась, продолжая удерживать меня словно тисками. Лицо Уильямса сложилось в слащавую улыбку, как вдруг совсем рядом раздался истошный визг.
Узнав голос Мулан, я похолодел. Да, это была она – выскочив из задней двери, она с криком: «Оставьте его!» – кинулась, размахивая единственным оружием, бывшим у ней в руках, – бельевой корзиной. С разгону она пнула Уильямса в пах, тот взвыл и скорчился от боли. Подскочив к замахнувшемуся ятаганом турку, она клещом вцепилась в его руку – но что могла сделать маленькая китаянка против трех здоровенных мужиков? Осман мгновенно сгреб ее в охапку и припечатал рот ладонью. Скривившийся Уильямс медленно поднялся на ноги.
