Перейдя в таблин, который день разбираюсь с доставшимся мне имуществом. Итак, с таверны скряги Авла забрал около 1,5 млн денариев, а добрая мачеха оставила большой дом в центре города, счёт в банке на 400 тысяч, а ещё несколько имений в сельской местности. В последних выращивали пшеницу, ячмень и виноград. Ещё есть какие-то ремесленники, — надо разбираться. Кстати, о моих подчинённых — одни рабы. Секунда в качестве главного управляющего держала какого-то прохиндея Тримальхиона. Этот товарищ мне всегда не нравился. Постоянно изгибался перед мачехой, подмечал все её пороки и слабости и ловко им потакал. Ладно бы просто потакал, — управляющий воровал в промышленных масштабах, а над своими собратьями жестоко издевался. Насиловал чуть ли не каждую служанку, лишал положенной части еды и одежды всякого раба. К чёрту его! Ставлю товарища перед невозможным выбором: отдать награбленное и быть проданным другому или казнь через пытки. Выяснив по ходу расследования всех его сообщников, отдаю работорговцам больше двух сотен работников с разных поместий.
Продолжаю заглядывать в каждую комнату и закуток. Ничего не поделаешь, — рачительный я хозяин, а ещё любопытный. При обходе дома обнаруживаю глубокий подвал со множеством узких окошек, пробитых так высоко, что до них нельзя дотянуться рукой. В углу сидит закованный раб. Милон, как звали заключённого, был посажен туда по просьбе Тримальхиона. Единственный слишком честный раб, что попытался открыто бороться со всем этим дурдомом, был обвинён в бунте и подвергнут репрессиям. Вид у него не очень, но мужества он всё ещё не потерял…
— Добрый день! Я наследник госпожи Секунды и твой хозяин, — Сулла Корнеллий.
— Здравствуйте, господин.
— Скажи, как тебя зовут и за что ты здесь сидишь?
— Зовут Милоном, а в цепях я из-за своей честности.
— А разве такое бывает?
— Только так и случается, господин, но по-другому не могу — воспитание не позволяет.
— Воспитание?
— Да. Я родом из Греции, а мой отец — учитель. В меня честность буквально вколачивали.
— Неплохое качество, — богами ценится.
— Богами, может, а людьми презирается. Тримальхион меня сюда посадил, потому что я начал возмущаться его воровством и бесчинствами.
— А что бывшая хозяйка?
— Госпожа Секунда слепо верила этому жулику и насильнику.
— Понятно. Тут мне некоторые из рабов сказали, что ты вроде как бунтовать собирался.
— Гнусная ложь! Я лишь хочу сохранить достоинство людей, попавших в такое тяжёлое положение.
— И каким же это образом?
— Позвольте, объясню. Все рабы здесь — иноземцы. В эту страну нас занесла злая судьба. Нам безразлично её благополучие и несчастья.
— И разве это не слова бунтовщика?
— Дайте договорить. Да, римляне отняли у нас всё, ради чего стоит жить: Родину, семью и даже собственную свободу. Рабы должны на это отвечать господам ненавистью и недоверием, но порою они даже не испытывают чувства товарищества к собратьям по несчастью.
— Интересная мысль. А почему такое отношение к другим рабам?
— Потому что раб отъединён от других, заботится только о себе и рассчитывает только на себя. У нас нет права на свободу слова. Мы должны, слыша не слышать, видя не видеть. Перед глазами совершается преступление — надо молчать, и постепенно зло так перестаёт казаться злом. Взять бы того же Тримальхиона…Уверен, именно так он стал чудовищем. Госпожа и раньше не была особо мягкой, а тут всё совсем ухудшилось. Управляющий опутал душу госпожи Секунды ложью и лестью, выполнял её гнусные прихоти.
— О каких гнусных прихотях ты говоришь?
— Я тут давно, а вы многого не знаете, господин. Например, хозяйка имела раньше обычай отрезать языки рабам или ещё что хуже.
— Хуже?
— Вы видели пруд в нашем дворе?
— Видел, и что?
— Было время, там водились мурены, и к ним бросали рабов на съедение. Хищные рыбы разрывали людей на куски…
— Не замечал такого…
— Это только в последний год перестали. Не из-за раскаяния, — просто хозяйку стали бесить убытки.
— Ясно. Получается, Тримальхион подначивал Секунду?
— Именно. Но не стоит думать, что управляющий был верен хозяйке. Вовсе не так! Да, он изгибался перед госпожей и был высокомерно дерзок с остальными, в ком нет силы. Но если управляющему было бы выгодно предать и донести на хозяйку, то бы предал и донёс. А сколько он воровал, — не укладывается в голове! Такие, как Тримальхион не знают морали!
— И что, среди рабов на самом деле нет бунтовщиков? Это хочешь сказать?